Войди в меня

       Сверху хаотично искрилась поверхность не то неба, не то люминесцентного потолка, а по очертаниям скалистых стен струились потоки талой воды. Слышалось ритмичное тиканье. Сигма мельком взглянул на свои ладони, и его тотчас пронял животный страх: руки, по локоть испачканные кровью, кишели смесью некрупных личинок с упитанными округлыми тельцами.        Отвратительный, тошнотворный вид.        Абсолютно не сочетающийся и не имеющий ничего общего с окружением.        Стряхивая с себя насекомых, Сигма исступленно кричал; зачем-то пригнулся и встал на колени, выставил руки вперёд и попытался умыть их в той самой в воде, что продолжала спокойно литься вдоль стен, словно ничто, происходящее вокруг, не могло замедлить естественный ход вещей.        Вселенная продолжала существовать, и ей, в сущности, не было никакого дела до изнурительной драмы, бушующей в сердце одинокого паренька.

[О́ШИБКА̔] [̂О͂Ш́ИБКА]ͅ [̈ОШͅЙБКА̒]͗

       Холодный поток жёг кожу, подобно едкой кислоте. Сигме казалось, будто кисти его многострадальных рук были преданы пожару, и языки пламени, легко минуя мышечную ткань, уже вовсю ласкали кости, впитываясь в полую субстанцию.

F́ORͅMͅAȚ_̾M̏Ȅ̕ŞŚͅÀ̽Ǵ͠Ě_̔

́ОШ̓И͐Б́КА

       Слишком чужеродный.        Весь Сигма, целиком, был таким лишним и неправильным — уродливым комканным пятном на фоне светлого ладного ландшафта. Какого дьявола он тут забыл? Кто позволил ему осквернить столь чудесный пейзаж своим несуразным убожеством?        Продолжая бессильно кричать, Сигма закрыл лицо руками и практически полностью припал корпусом к земле. Он не смел двигаться, когда опарыши с его ладоней, ритмично перебирая своими пухлыми неповоротливыми тельцами, заползали в волосы и рассредотачивались по лицу. Обескровленная кожа холодила пальцы и отдавала синевой, а в пустых глазницах будто царапались иглы.        Не было сил удерживать частоту дыхания.        Но хуже всего то, что не было и причин.

F́ORͅMͅAȚ_̾M̏Ȅ̕ŞŚͅÀ̽Ǵ͠Ě_̔

́

ОШ̓И͐Б́КА

F̚ỌRMAT_ṂͅEŞ̄SÅͅG͠E_̚ ͅ

О̚Ш̃ЍБК̑А

       Выплюнув вязкий сгусток слизи, Сигма дернулся в последний раз. Едва заметно перебирая губами, он шептал, словно мантру:        — Я хочу назад, — криво срезанные ногти всё глубже погружались в кожу лица. — Я хочу вернуться. Назад.        Но свет, что отвергал его так старательно и активно, отчего-то не спешил отступать. Он, напротив, удерживал крепко, властно и ревностно, будто сам образ никчёмного бесполезного Сигмы не был ему противен до тошноты.        Будто Сигма сам себе не был противен...

***

       Отнимая пальцы от посиневшей шеи, туго стянутой воротником пожелтевшей рубашки, Достоевский тяжело вздохнул.        — Живой.        Голос, предательски дрогнувший на первой гласной, плавно перетёк в шёпот ближе к концу. И, как бы ни хотелось Фёдору отрицать очевидное, увидев мертвенно бледного Сигму лежащим посреди коридора в луже собственной крови и блевоты, он...        испугался.

[О́ШИБКА̔]

       Его план мог оказаться под угрозой.        Весь его безупречный план, начиная выездом из Омска и заканчивая гибелью всех эсперов мира. Годы голодных бессонных ночей, праведных мирских лишений и бесконечных молитв — всё могло разрушиться из-за глупости одного человека, неспособного позаботиться о даже собственной безопасности.        Это немного злило.        Но куда больше — разочаровывало.        — А я говорил тебе! Ведь говорил же! Говорил! — суетливо переступая с ноги на ногу, причитал Гоголь, расположившийся позади. — Нехорошо... совсем не хорошо...        Напряженный визгливый голос коллеги злил тоже. И Фёдор, продолжая чётко и уверенно стягивать края чужой раны и накладывать аккуратный медицинский шов, явственно чувствовал, как теряет контроль.

FORM̐ȂT_ME̕Ş̚SÃGE_                              

ͅd̃è̇fäu̎ľ̚ț:                                                

pͅrͅĭntf(ͅ"͊Ȅrror a͋ddi̅ng l̑ȯcͅa͐l ǵ̚řo̊ủp:̚

%ď\ǹ", err);́

       Гоголь...       проблема.        Слишком большая, чтобы игнорировать её и впредь.        Самый очевидный в его безупречном плане просчёт.        Откровенная, ужасная...       ошибка.

[О́ШИБКА̔]

[О́ШИБКА̔]

       — Что именно "нехорошо"? — мгновенно подавив в себе приступ слепой ярости, ровным тоном уточнил Достоевский. Так, словно это ему ничего не стоило. Так, словно собственные эмоции не имели никакого веса.        Как и ожидалось, Гоголь ничего не ответил по теме.        — Сколько тебе еще нужно времени? — задал он встречный вопрос, явно и показательно нервничая.        Фёдор задумался, в то время как его руки продолжали спокойно оказывать необходимую первую помощь, а лицо нисколько не утратило напускной сосредоточенности.        — Около тридцати минут. Быть может, и двадцать восемь, — отстраненно протянул он, делая очередной стежок. — Рана неглубокая, кровопотеря небольшая. Тот, кто её нанес, явно был конченым имбицилом.        Усмехнувшись, Николай почесал растрепанный затылок.        — Ты только никуда не уходи. Дождись меня, если что, ладненько? — с почти искренней мольбой во взгляде спросил он, вприпрыжку удаляясь в темноту коридора. — Я скоро, правда!        Издав очередной вздох, Достоевский ничего не ответил, лишь коротко кивнул головой и капнул немного водки на иглу.        — Пиздуй уже, — прошептал он опустевшим стенам, облизав пересохшие губы.        Он давно всё понял.

***

       Непрерывно льющаяся по трубам вода давно уже стала привычным аккомпанементом к каждому мгновению, проведенному на Омской станции. И всё же, Ивана она безумно раздражала. Его сил пока хватало лишь на неторопливые прогулки по комнате и физкультурные пятиминтуки, которые господин-сенпай велел ни в коем случае не пропускать для скорейшего восстановления.        Такой заботливый...        Мысль о том, что текущее состояние Ивана вызывало у Достоевского хоть толику беспокойства, будоражило сознание почище самой крепкой водки. Гончарову теперь думалось, что он мог бы травмироваться снова и снова, претерпевать любую боль, лишь бы ловить на себе этот взгляд. По-настоящему бережный, осторожный. И такой... красивый.        Погруженный в свои мысли, Иван далеко не сразу заметил на полу маленькую скомканную записку. А для того, чтобы нагнуться и поднять её в его положении, потребовалось поистине много сил, но в итоге смятый листок бумаги оказался в его руках вместе с содержимым короткого послания:        "Возьми пустую тележку и двигайся к цоколю", — выведенное аккуратным узнаваемым почерком письмо было воспринято незамедлительно.        — Господин-сенпай...        Восторженно прошептав обращение, Гончаров не без труда поднялся на ноги, хрустнул обоими плечами и, игнорируя боль во всем теле, устремился выполнять поручение.        Едва ли он что-то понял.        Но разве это имело значение?

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ.