Гон

      Кирса с завидным упорством рассматривала кухонное убранство, хотя она и так знала каждую полочку, каждый настенный шкаф, каждый угол, каждый изгиб в самых мельчайших деталях — росла здесь с самого рождения. Проводила вполне счастливое детство, которое порой неизбежно проряжалось лекциями от родителей. Иногда понятными полезными, а временами, как и сегодня, абсолютно бессмысленными и раздражающими. И всякий такой раз девушка старалась отвлечься хоть на что-то, чтобы не сорваться и не вспылить самой. Сегодня особенно. Молчаливое изучение интерьера, собственных рук помогали неплохо. Игра света, цветов, стиля — у матери неплохой вкус. Декоративные столбики, нежно-голубой цвет нео-прованса, ромбовидные перекрестья в стеклянных дверках. Лампы двух видов свечения, но оба выгодно подчёркивали обстановку. Красивую, при том семейно-уютную. Сегодня она видела это глазами человека, посещавшего дополнительный предмет: «Дизайн». Школа в соседнем районе предоставляла своим подопечным действительно обширный спектр помощи в развитии. Не даром туда проводились жёсткие вступительные экзамены, и совершенно не зря приходилось тратить едва ли не два часа на дорогу последние лет семь. Конечно, порой это доставляло своих проблем, но Кирсе нравилось там учиться, а ещё посещать кружки, мастер-классы, что проводились в городке рядом, и в этом плане шло благополучно до середины этого учебного года. Январь, точнее, одна январская поездка в Денвер всё изменила.       Именно учёба стала поводом для сегодняшней ругани. Откровенно снизившиеся до C и D оценки, прогулы, а сегодня родители в довесок узнали, что их шестнадцатилетнее чадо сдало Академический оценочный тест, какой сдают обычно в одиннадцатом классе. Позвонили из школы, сообщили о средних результатах, но сам факт сдачи стал для родителей потрясением. Саму девушку это не волновало, как и баллы — почти тысяча по меньше шкале. Она набрала достаточно для колледжа, хотя если бы подготовилась получше, наверняка, получила бы довольно приличный результат. Но она не могла найти в себе сил — все уходили на то, чтобы просто каждый день вставать и стараться быть сильной. А если бы решила остаться в школе и сдавать этот тест в следующем году, то результат гарантировал бы ей допуск в хорошие университеты. Но об этом Кирса даже не думала. Ей бы кое-как дотянуть этот учебный год и податься в колледж. Желательно в другом штате. Подальше отсюда. От проблемы. Осталось продержаться часть марта, апрель, май, июнь. И целый тяжёлый разговор сегодня, может, послезавтра и много грядущих дней.       Она выдохнула, уже даже не делая вид, что внимает старшим. Говорила по большей части мать. Ксара яростно сверкала зелёными глазами, уже истрепала уложенные в объёмный пучок тёмные волосы, ворот домашней серебристой блузы тоже выглядел помято. Вытянутое лицо с тонким носом, бровями, подчёркивающими миндалевидный разрез глаз, полными и чувственными губами, несмотря на очевидные недобрые эмоции, всё равно смотрелось мягким и плавным. Сидела напротив, что-то увещевала о возможностях, о будущем, об ответственности, о том, как надо и как не надо. Что ни одна подростковая проблема не стоит того, чтобы гробить свою жизнь в дальнейшем. Что не время для этого глупого и непонятного протеста. Отец, одетый в камуфляжные спортивные штаны и белую майку, стоял, оперевшись поясницей о разделочный стол, скрестил обнажённые, сильные руки на широкой груди и хмурился. Реджинальд молчал — поглядывал проницательными, умными серо-голубыми глазами на дочь. Золотисто-рыжие волосы откинул назад. Его ровное, пропорциональное лицо, вписывающиеся в эталоны красоты, не отражало ничего кроме собранности и недовольства. Он вместе с женой были очень прекрасной парой: оба статные, оба красивые. Мать работала тренером в фитнесс-центре, и дочь знала, что для неё, бывшей проститутки, работа на самом деле отдушина. Когда труд телом приносил чистые деньги и белую пользу. Отец же исхитрялся сочетать две работы, и обе на себя. У него имелся наследный заповедник, за благоустройством коего тот следил особо тщательно и ревностно, а так же частный кинологический центр — для души и от любви к собакам.       Странная пара, но такая идеальная в своей любви. Это проявлялось во всём: взглядах, жестах, внимании, взаимном уважении. Даже сейчас Реджинальд позволял Ксаре выговариваться, и дочь видела это. Сама поступала так же — женщина просто переживала, ощущая свою беспомощность. Возможно, и гнетущую память своей тяжёлой юности. Они так же неплохо справлялись с родительской ношей, Кирса понимала всё с холодной отстранённостью. Но понимала она и то, что ей помочь они не сумеют. Не поймут и сделают всё ещё хуже. Как только прокралась слабая, полупрозрачная мысль о том, чтобы рассказать им о своей «подростковой проблеме, через которые все проходят, и не стоит драматизировать», девушка сжала пальцы с обгрызенными ногтями и вновь переключилась на убранство кухни, где они провели столько дней вместе, столько воскресных завтраков, поздних ужинов, семейных готовок. Не только с ними… С ним тоже. Это было в самом деле хорошее время. Радостное, безмятежное, счастливое. Чаще всего разговоры нравоучений устраивали отчего-то на кухне, хотя имелось достаточно иных, более подходящих комнат в их доме. Достаточно большом и просторном для их небольшой семьи из четырёх человек, и ученица десятого класса мельком подумала о том, что родители, должно быть, хотели завести больше детей. А вышло, что у них лишь старшая дочь, которую сейчас ругали, и младший сын, благоразумно державшийся в стороне где-то на втором этаже. Девушка мыслями скользнула к брату, стараясь игнорировать назойливый фон из взбешённого и сокрушающегося голоса матери.       Фланн младше её на восемь лет, но родители старались дать ему не меньше, чем старшему отпрыску, даже больше. Это не вызывало ревности, и Кирса радовалась успехам мальчика — тот рос явно будущим спортсменом. Пока ему особо нравился хоккей, и Реджинальд с Ксарой даже собирались на следующей неделе поехать с ним на турнир команды, в которую сынишка входил. Это радовало и девушку, но совсем по-иному. Несколько недель она будет предоставлена сама себе. Покою. И он не сможет ей досадить. Она уже месяц как удачно избегала его и попыток смириться, что её чувство имеет право на существование. Даже если для него это лишь какая-то игра. — И что ты молчишь, Кирса? — потребовала матерь, легонько стукнув кулаками по лакированной светлой столешнице. — Что ты устроила? Что происходит с тобой вообще?!       Девушка сжала зубы, удерживая нелицеприятный и опасный ответ на языке, потом заставила себя выдохнуть и встать с уже порядком нагретого места. Стул из дерева тяжело прогохотал по полу, сказав всё за нерадивое чадо. Она просто молча развернулась и вышла с кухни, не оглядываясь. — Кирса! Вернись! — потребовала возмущённая мать, и в голосе страх впервые пересилил все прочие эмоции.       Но ей было плевать на истеричные беседы матери, что по звукам вскочила на ноги. Всегда было, но сейчас у неё просто не оставалось сил выслушивать её и изображать из себя хорошенькую дочку-умницу как обычно. Слишком много всего.       Девушка смотрела себе под ноги, стараясь ни о чём не думать, бесшумно шла к себе в комнату. Тёмный и тихий коридор, свет с кухни таял с каждым шагом, позволяя погрузиться в милостивую тень. — Остынь, Ксара. Она дала тебе выплеснуть эмоции, теперь дай ей сделать тоже самое, — донёсся мрачный голос отца.       Это заставило её напоследок горько усмехнуться. Старшие продолжили говорить тише, оба чувствовали, что дочери очень нехорошо, но отец ещё успевал думать над этим. Держать баланс в этой хрупкой связи взрослого и подростка. Если бы Реджинальд не сохранял шаткое равновесие дома, то Кирса полагала, что попросту ушла бы. Куда-нибудь. Здесь ей не было прибежища. В школе не было прибежища. На дополнительных вечерних кружках, куда её возил обычно он, тем более. Кирса скривилась, поскольку её никто не мог сейчас увидеть. Все эти переживания, боль, мука давили в голове, пережимали грудь, горло. Деваться некуда. Если свои чувства она ещё могла откинуть, задушить, то вот реальную проблему разрешить не удавалось. Разум не находил решения более оптимального, чем избегания. Всё это неправильно, а его поведение не вызывало особого доверия. Не как раньше, когда он был ей самым лучшим другом. По-настоящему.       Девушка дошла до двери в комнату и прислушалась — повышенных тонов из кухни не долетало. «Хорошо», она выдохнула и зашла к себе. Из темноты в прежнюю темень. Здесь всё оставалось по-прежнему, даже январская поездка ничего не изменила. Её комната с плакатами красивых пейзажей: сад Богов, Аспен, Роял-Гордж, Арапахо, прочие заповедники. Книжный стеллаж, где всё лежало в строгом, удобном ей порядке, но пара заплечных сумок небрежно висела на одном из столбов опоры. Стол, где школьным учебникам отводилась лишь одна полка, а вот хобби развернулись каждый на своей. Кирса любила работать руками. Это знали все родные, но только он видел в её работах: как гончарных, так и мозаичных, как художественных, так и конструкторских; действительно нечто особенное. И именно он всегда помогал ей найти курсы по душе и даже забирал с них, если те заканчивались поздно. С охотой возил на выставки, как минувшим январём в Денверский художественный музей. Если бы только всё осталось так… Девушка ощутила, что переживания вновь начинают преследовать. Гнать по крови тревогу. Но разобрать этот клубок из всего, что вышло по итогу, ей не под силу. Кислорода в этих «лёгких» осталось только на то, чтобы продолжить бег. Она взяла себя в руки и включила настольную лампу. Та осветила светло-бежевые стены, тяжёлые, плотные шторы кофейного оттенка, идеально застеленную кровать со светлым покрывалом, разноцветные корешки книг, дверь в кладовую, что заменила вещевой шкаф.       Но всё внимание Кирса обратила на недоделанную поделку — каменную мозаику, лежащую по центру стола. Села за него, выудила из кармана основной телефон. Пройдясь по чатам, не обнаружила ничего нового или интересного, включила тихонько музыку. Проверила заряжен ли запасной, самый простенький и купленный в тайне ото всех, как сим-карта перекупленная у школьников другого, куда менее престижного учебного заведения, и постаралась погрузиться в работу. Требующую внимательности, сосредоточенности, точности. Разбивала камушки, делила их на кусочки, плитки, равняла, придирчиво выбирала по цвету. Должна была выйти хорошая мозаика с классическим узором цветка. Она видела аналогичные в старых домах, только там красовались витражи. С цветным стеклом ей ещё не доводилось работать, но девушка полагала, что в каком-нибудь колледже найдётся и такая дисциплина. Там, где она станет, пускай и на время, но свободной от проблемы. Станет сама сильнее и взрослее, чтобы решить её. Самостоятельно. Вокруг дома витала приятная тишина — они жили за городом, и Реджинальд выкупил примыкающие участки леса. Собственные владения и покой. Её два окна выходили как раз на заросли, чем всегда радовали. Но всё это Кирса последние недели ощущала плохо, будто бы что-то в восприятии сломалось.       Сейчас никто больше не лез к ней, и через час методично работая руками, она всё же выдохнула. Немного расслабилась и даже спокойно составляла план на грядущий день. Завтра поедет в школу школьным автобусом, чтобы ни у кого не возникло идей провожать её за ручку. Мелькнёт на первом уроке, а потом улизнёт. Ей было чем заняться: побыть с собой, подработка. Она не собиралась зависеть от карманных, особенно когда Ксара могла решить, что это хороший рычаг воздействия на взбунтовавшегося подростка. Деньги требовались на нужды, вдобавок самой добираться вечером до дома, к тому же, стоило откладывать на время обучения в колледже. Девушка понимала, что ей придётся нелегко, но не видела иного выхода, не собиралась отступать или… оставаться рядом с ним, когда как подросток попадала в ту или иную зависимость. От взрослого, знающего её целиком и следовательно имеющего возможности использовать эти знания для самого себя, своей прихоти. Или прихотей. Кирса боялась, что всё, что он с ней делал, являлось лишь следствием её удобства к такому манипулированию. Оно пугало и ранило. Не получалось разобрать, что подлинно, а что чужая забава. И в тоже время собственное чувство нервировало. Её тянуло к нему.       Она, правда, ощущала ту симпатию, что легко могла перейти в серьёзную влюблённость. Но даже не имея опыта отношений, девушка осознавала, что никогда не стоит делать что-то в этом плане в ущерб самой себя. А ущерб присутствовал. Помимо неправильности такого влечения — его обращение. Это контролируемое течение мыслей нарушил шум колёс по гравийной, подъездной дорожке, так отчётливо раздавшийся в этой тишине сельской местности. Мелькнул свет фар, пропал — машина завернула по дуге к гаражу. Кирса ощутила, как холод пробежался сперва по сердцу, потом по спине. Бросила взгляд на часы: половина десятого. В такое время могли приехать близкие друзья семьи: Гантрам или Корбл с женой. А ещё он. Скорее всего он. Паника начала нахлёстывать в и без того измотанном организме. «А что, если он снова захочет здесь?», вопрос всплыл сам собой, ведь её избегание началось именно с того, когда они все находились дома, и он зажал её в тихом углу, пользуясь случаем. Все остальные крутились во дворе, устраивая барбекю. Тогда ей удалось дать отпор, но это стало лопнувшей струной нервов. Девушка совладала с беспомощностью, страхом, подскочила со стула и устремилась к кладовой. Быстро сцепила с вешалки толстовку, штаны для улицы. В марте по вечерам температура опускалась до минус двух. Принялась переодеваться. Бесформенная одежда не только согревала, но и скрывала изгибы тела. Оно созрело и оформилось слишком быстро. Как и разум.       Кирса быстро, небрежно затянула золотисто-русые волосы в хвост, спрятала их под капюшон. Потёрла лицо, подбадривая себя, и осторожно вышла в неосвещённый коридор. Входная дверь как раз тяжело хлопнула, и девушка затаилась у комнаты выжидая момента. Когда отец встретит гостя и заговорит, тогда она и выскользнет, потому что он так не сможет за ней последовать сразу же. А на улице удастся скрыться. — Рейнард, — раздался благодушный голос хозяина дома, будто бы не было недавнего тяжёлого нравоучения, — рад, что ты смог приехать. Как дорога? — Доехал без проблем. После субурбии вообще без заторов, — бодро отозвался прибывший. — Работы много, но для вас я всегда найду время, Реджинальд. Всегда. Не сомневайся. — Я знаю, Ардо, знаю, — тепло ответил отец и, судя по звукам, похлопал того по плечу. — Просто переживаю и за тебя.       Кирса же до боли закусила губу от его голоса. Родного, успокаивающего, знакомого до каждой интонации. Ранящего по живой, всё не затягивающейся ране. Но не стоило больше вестись на это. Она выдохнула, отсчитала до пяти, накинула на себя нейтральный вид и прошла вперёд. Вышла из-за угла в гостиную, куда как раз из прихожей входили двое братьев. На фоне старшего Реджинальда, Рейнард отличался менее массивной фигурой — жилистой, куда более колючим взглядом жёстко-серых, глубоко посаженных глаз. Тонкими чертами лица, немного треугольного, но как и у родственника весьма пропорциональным. И, разумеется, ярко-алыми волосами. Ей осталось лишь отпроситься у отца «подышать свежим воздухом», миновать дядю, и всё сегодня будет хо-ро-шо, может даже и не сегодня. В последние два предположения верилось с натяжкой.