Четыре Сокровища

      Не сказать, что Шэнь Цинцю совсем уж не замечал, что происходит у него под носом. Уже несколько недель кряду они вынуждены были делить одну комнату на двоих, потому что гостиницы, выбранные Лю Цингэ, случайнейшим образом имели всего один свободный номер. Лю Цингэ пытался помочь Шэнь Цинцю в своей уникальной грубо-неуклюжей манере, и последнему пришлось признать, что ему даже нравится такое внимание.       Это навеяло воспоминая о Ло Бинхэ. Однако, если внимание со стороны Ло Бинхэ можно расценивать как очаровательные проявления юного ученика, жаждущего продемонстрировать свои успехи, то со стороны Лю Цингэ оно было... весьма насыщенным. Лю Цингэ считался его братом среди заклинателей хребта Цанцюн и был младше по возрасту. Тем не менее, когда Шэнь Цинцю смотрел на него, то не видел в нем мальчика. В некотором плане Лю Цингэ был словно чистая доска. К этому моменту в книге он был давно мертв, отчего теперь этот осторожный танец между ними двумя ощущался волнующе и беспокойно. То, что такой красивый, благовоспитанный и талантливый человек мог умереть совсем молодым из-за озлобленности оригинального Шэнь Цинцю, заставляло нынешнего Цинцю быть более отзывчивым, улыбаться в ответ, когда Лю Цингэ делал что-то приятное, дотрагиваться до его локтей и запястий, задерживаясь на них кончиками пальцев.       Лю Цингэ из раза в раз становился смелее. Возможно, быть агрессивными свойственно природе заклинателей пика Байчжань, даже если выглядело это как-то топорно. Когда они сидели в ресторане, его колени касались ног Шэнь Цинцю под столом. На долю секунды он мог идти слишком близко от Шэнь Цинцю, пока они прогуливались по рынкам, где прилавки и киоски были сплошь заставлены специями, различными закусками и бумажными фонарями. Но Лю Цингэ больше ничего не делал, даже когда Шэнь Цинцю ждал этого от него. А может, это все, что и искал Лю Цингэ? Лишь ощущение трепета от чего-то немного запретного — преследовать своего шисюна, соратника и коллегу. Романтические отношения на рабочем месте могут все усложнять, а уж тем более когда речь идет о самосовершенствовании и боевых искусствах.       Поэтому Шэнь Цинцю предпочел ничего не говорить, пока они с Лю Цингэ вычеркивали из списка одно место за другим. Пока останавливались на каменных уступах отвесных вершин, наслаждаясь туманными видами. Пока смотрели на море золотистой травы, высокой, как тростник. Пока прогуливались по оживленному городу во всем буйстве красок, бурлящему жизнью, и люди проносились мимо плечом к плечу. Постепенно Шэнь Цинцю снова начал забывать о прежней жизни, погружаясь в ту, которая была у него сейчас.       После отличного ужина — лапши, нарезанной ножом, и жареных пельменей с макрелью — Шэнь Цинцю рано ушел отдыхать. Взяв из своего багажа каллиграфические принадлежности, он разложил их на столе в арендованной на постоялом дворе комнате и уже собирался размалывать чернила, когда Лю Цингэ отнял их у него. Лю Цингэ работал в полной тишине, сидя так близко к Шэнь Цинцю, что их бедра были на расстоянии ширины ладони. Он мастерски приготовил чернила и поставил их в пределах досягаемости. Чувствуя себя неловко, Шэнь Цинцю приступил к написанию первых слов заученного еще в детстве стихотворения. Так он обычно тренировался. Когда он написал первую строфу, Лю Цингэ сказал:       — Стихотворение прекрасное, но твоя каллиграфия хуже, чем раньше.       — Хуже? — сказал Шэнь Цинцю, ошеломленный. Он усердно тренировался с момента перемещения его души в это тело.       — С того дня, когда ты слег из-за лихорадки много лет назад. С тех пор ты стал другим. Не только твоя каллиграфия.       — Ах, это… — Время позволило Шэнь Цинцю найти ответ конкретно на этот вопрос. — Тогда я был близок к смерти, даже несмотря на мой уровень духовных сил. Это и заставило меня пересмотреть свою жизнь. Кроме того, лихорадка привела к тому, что я стал забывчивым.       Лю Цингэ кивнул, его взгляд упал на неровный почерк.       — Твое мастерство фехтования осталось прежним, но ты забыл, как следует писать. Забыл, как играть на гучжэне и флейте, как ездить на лошади. Твоя манера речи тоже изменилась. Странно.       — Ты бы предпочел, чтобы я все забыл?       — Нет. Боевые искусства — это самое главное, что нужно помнить.       Шэнь Цинцю спрятал улыбку, делая вид, что начинает писать вторую строфу.       — По-другому ты бы и не сказал.       Ему пришлось остановиться, поскольку Лю Цингэ взял у него кисть и переписал первую строфу стихотворения. Его каллиграфия не была такой красивой, как у Ло Бинхэ, но выглядела она более утонченной по сравнению с Шэнь Цинцю.       — Нет нужды хвастаться, — сказал Шэнь Цинцю, весело улыбаясь. — Я знаю, что ты умеешь писать.       Уши Лю Цингэ медленно порозовели.       — Скопируй у меня. Вместо того, что писал твой ученик. Я бы хотел... — он запнулся, громко выдохнув.       — Чего бы ты хотел?       — Неважно, — пробормотал Лю Цингэ.       Шэнь Цинцю осмелился толкнуть своим коленом колено Лю Цингэ, тотчас увидев, как румянец спустился от его ушей к горлу.       — Скажи мне.       — Место, которое твой ученик занимал в твоем сердце — я завидую ему, — сказал Лю Цингэ настолько тихо, что Шэнь Цинцю едва расслышал его из-за уличного шума.       Шэнь Цинцю положил кисть. Нерешительными пальцами он взял веер, но вместо того, чтобы раскрыть его, он снова решил дерзнуть. Коснувшись бамбуковым корешком лица Лю Цингэ, он улыбнулся и сказал:       — Зачем тебе пытаться занять место моего ученика, если можно добиться большего?       — Большего? — повторил Лю Цингэ, резко вдохнув, как вдруг Шэнь Цинцю подтолкнул его ближе.       Их поцелуй вышел весьма неумелым — для Шэнь Цинцю это было впервые, и, похоже, для Лю Цингэ тоже. Их губы неуклюже касались друг друга. Шэнь Цинцю нерешительно отстранился, успев лишь выдохнуть, когда Лю Цингэ притянул его к себе за неподатливые бедра, тем самым заставив его прогнуться в спине. Зубы с голодным нетерпением впились в губы Шэнь Цинцю, а пальцы запутались в густой копне его волос.