покаяние ангела северного

VI

Актёр. Однажды тебя совсем убьют... до смерти...

Сатин. А ты – болван.

Актёр. Почему?

Сатин. Потому что – дважды убить нельзя.

"На дне". Максим Горький

      Звёзды вяло поблёскивают в теневе зрачков южанина. Тэхён улыбается также — вяло, — но улыбается! — сегодня ночное небо яркое, светящееся, точно на Юге. Юный принц представляет, что вернулся домой. Однако грёзы стремительно развеиваются, когда рука южанина неожиданно касается небольшой книжки, оставленной Фао.       Тэхён заверил слуг о своём добром здравии и возвратился в покои — спрятался. Ощутив безопасность, ищет смелость узреть содержимое книжки, ибо принц знает точно — что-то недоброе затаилось там.       Вцепившись зубами в нижнюю губу, Тэхён открывает первую страницу, где ровным почерком когда-то вывели: "Дневник ангела северного".       Южанин гневно захлопывает дарование Фао и отбрасывает в сторону. Суровая буря разрастается в груди, царапая кожу изнутри. Что вообще происходит вокруг?       "Ангел".       "Что ты здесь забыл, ангел?"       Тэхён устал находиться в неведении. Бросает последний взгляд на ночной небосвод и стремительно покидает покои, обретя непоколебимую силу в глубине ночи. Гадает, догадывается, но никогда — знает. Отчего же обращение верховного правителя обдаёт холодом? Отчего преследует неупокоенную душу? Отчего могучий Север хрипло дышит свирепостью и болью, словно не породили его таким — вынудили стать таким?       Маленький принц вновь и вновь оказывается возле склепа. Одолевают сомнения, доверие с каждым днём рассеивается, однако всё равно возвращается, склоняет голову к хрупким коленям и горько плачет, ища материнскую любовь.       Всем им нужна только любовь.       Хотя бы крупица.       Хотя бы...       — Вновь ищешь смерти? — раздаётся над ухом южанина низкий голос. Оборачиваться страшно, да и ни к чему — он знает кто стоит позади. Тэхён млеет, Тэхён трепещет! Каждая встреча точно исповедь у виселицы. Юный принц не решается что-либо предпринять — вдруг не заметит, отступит, пощадит.       — Я вижу тебя, ангел, — не щадит.       Тэхён медленно оборачивается, взор упирается на возвышающийся над ним кошмар. Холодеет — сердце? — тело. Холодает.       — Вас искать не надо, вы сами следуете за мной по пятам, — вскидывает подбородок. Ах, как же он силён! Тэхён чувствует, что в этот самый хрупкий момент может одолеть саму смерть.       — Неужели? — душит непоколебимым спокойствием. Лицо верховного правителя лишено всяких эмоций — выгравированное равнодушие на мраморе. Так легче — думать, что противостоишь скульптуре. Холод несокрушимого камня будоражит, устрашает, однако в эту слишком тёплую для Севера ночь Тэхён готов сразиться и потерпеть поражение, а не вновь под кроватью скоблить ногтём пол в ожидании восхода.       — Не претворяйтесь, Ваше Высочество, я знаю, что вы поджидаете удачного момента, чтобы вонзить мне в глотку кинжал. Однако советую вам оставить эту затею.       — Отчего же?       — Я окажусь быстрее.       — Интригуете, принц. Я с нетерпением буду ждать от вас ножа в спину.       Они стоят друг на против друга. Глаза в глаза. Ненависть с ненавистью. Всего шаг — и сольётся ярость воедино, следуя изощрённому желанию содрать друг с друга кожу. Добраться бы до гниющего мяса, крошащихся костей, забрать жизнь и упокоить разрастающийся гнев.       Страх внутри царапает рёбра, медленно оседая на дно. Он больше не боится. Не сейчас. Не когда подобрался так близко. Ещё совсем немного...       — Что значит "ангел"? Почему именуете меня так? Это ведь... не северное оскорбление? — ближе, отчаяннее, безжалостнее. Тэхён впервые не отступает — надвигается сам, загоняя северного принца в угол.       — Стыдно, Ваше Высочество, не ведать о тонкостях бытия врага. И как же вы собрались пойти против Севера? Неужели в ваших планах было вымаливать мою кончину у Мерид? Забавно, но я ожидал чего-то большего от наследника Юга.       — Я множество раз убедился в вашей невоспитанности, однако хотя бы сейчас проявите уважение и ответьте на заданный вопрос, — глухое молчания и немного давления, — я собирался обратиться к госпоже Чоён. Не хотите же вы, чтобы я тревожил её покой?       Тусклый свет факелов мерцает на коже лица. Чон смотрит тяжело, непроницаемостью усмиряет уверенность маленького принца. Треск пламени щекочет слух, но не так приятно, как голос верховного правителя, отвечающий на требования Тэхёна.       — Ангелы — помощники Сэп, милостью оберегающие северян от чёрствого сердца, обрастающего жестокостью из-за смертоносных морозов. Ирония в том, что вы, Ваше Высочество, несмотря на всю любовь к родине, останетесь вечным заложником Севера, а также в том, что я не религиозен, — подлая усмешка разрастается на сухих губах, — надеюсь, я утолил ваше нескончаемое любопытство?       Тэхён моргает, пережёвывая горький ответ. Хочется скривиться. Вечный заложник Севера.       И грустно глядит хрупкий ангел на человека пред собой — убийцу его родителей, превративший его родной дом в руины. Дьявол во плоти. В один миг исчезло всё — веет смрадом лишь от мерцания проклятого ока. Тэхён мечется. Куда-то подевалась вся ненависть. И наступает конец.       — Почему? — выходит сдавленно, неожиданно. Для обоих.       Тэхён созерцает разрастающиеся трещины на мраморе — слабость во взоре верховного правителя. Всё не так. Непозволительная близость в ночи и беседы о сокровенном, желание разодрать на куски и мирно стучащее сердце, не ведающее ненависти. Почему душа открыта нараспашку?       Кто стоит перед ним?       — Иногда судьба неподвластна даже самому могущественному человеку. Люди вообще — существа безнадёжные. — Брови Чона сдвигаются к переносице, впервые выражают не хмурость, а тоску. Мужчина неотрывно смотрит на южанина, но словно сквозь. Будто Тэхён призрак, утративший твёрдость плоти.       Теперь юный принц понимает, почему несокрушимая смелость и уверенность овладели разумом, почему хладнокровный мрамор пошёл трещинами — верховный правитель безбожно пьян, потому более не способен держаться скалой.        Тэхён наконец различает в нём человеческое, что-то кроваво-северное — бесконечную тоску, усталость от всепоглощающей жестокости. Одиночество верховного правителя рвётся наружу — даже вездесущий каратель желает с кем-то разделить теплеющую ночь.       — Неподвластна даже вам? — осторожно начинает южанин, боясь отрезвить Чона и нагнать привычную ему отчуждённость. — Это не могут быть слова вершителя судеб четырёх королевств.       — Ты только погляди, — верховный правитель наклоняется к юноше, упираясь проклятым взором в широко распахнутые глаза напротив. — И впрямь ангел. Помощникам Сэп свойственны скудоумие и беспрекословное исполнение приказов. — Северный принц зло усмехается, чернильная душа выпускает шипы, защищаясь, — Не играй со мной, южанин. Желаешь подобраться ближе? — Чон хватает Тэхёна за горло и с силой припечатывает к каменной стене. — Я вижу тебя насквозь. Твои бесполезные попытки вырваться на волю, твою жалкую ненависть и веру в отмщение. Твои метания забавляют, но всё чаще раздражают.       Пальцы сжимают шею всё крепче — сильнее сжимаются зубы. Слезятся глаза, Тэхён перестаёт различать вражеское лицо, упиваясь закипающей с новой силой бурей в груди. Ненависть всё утихает, но каждый раз сладко возрождается, позволяя ощутить юному принцу тягу к жизни. К свободе. Южанин вновь и вновь желает утопить Север в крови, освобождаясь от оков тени.       Злоба пульсирует в каждой точке тела, неистово рвётся наружу. С трудом улыбнувшись, южанин плюёт в лицо верховного правителя.       Рука невесомо соскальзывает с горла, чтобы вытереть плевок. Чон с отвращением наблюдает за Тэхёном, жадно глотающим воздух.       — Я развешу вас всех на люстрах южного дворца. Мой народ будет воспевать Мерид, созерцая ваши разлагающиеся туши. Вы все станете подношением Югу. Даю слово, Север как королевство исчезнет со всех карт.       — И кого же ты повесишь первым?! — верховный правитель разъярённо ударяет кулаком у ангельского лица, — Быть может, северянку, за чьей спиной ты вечно прячешься?       Южанин не вздрагивает, не реагирует — лишь прикрывает глаза. Взвывать о телесной боли не станет — не сравниться она с болью, тянущей, мнущей, не дающей глубоко вздохнуть, вызванной могильным холодом, вьющимся на кромках сердца.       — Первым я повешу того, чьи руки губят души, оскверняют свет. Я изничтожу всё, что есть ты. И мир наконец сделает глубокий вдох, и царство мёртвых более никогда не отыщет покой, ибо посланник смерти явится в его истинный дом. От такого зла невозможно избавиться навсегда. Однако после моей кончины мы встретимся вновь, и Тос будет нам судьёй.       — Непременно тот рыцарь благороден, чьи подвиги вершатся на словах.       Губы южанина непроизвольно расплываются в надменной улыбке — до чего же забавно беседовать с верховным правителем о морали.       — О, Ваше Высочество, давайте же поговорим о ваших подвигах. Клянусь, ежели назовёте хоть один, тут же склоню голову перед северным королём.       Северный принц отступает, растворяясь в собственной обители — тьме. Завеса безопасности и равности врагов испаряется — бесследно и ожидаемо. Прежде чем исчезнуть вовсе, Чон ядовито бросает:       — Пусть мои подвиги не тяготят твою душу, ангел. Твоя воля ныне не принадлежит тебе, потому голову склонишь пред королём уже в следующую полную луну.       Тэхён созерцает пустошь северного замка, разгуливающую по его хладным коридорам. Она пробегается кончиками пальцев по укутанным плечам, забирается под язык. Ты чувствуешь её всем своим существом, ибо сердце твоё ныне бьётся в ритм с сердцем её. Юный принц ненавидит северное одиночество, постоянно скрывается от него в покоях госпожи Чоён. Южанин горазд задыхаться в цепких ладонях верховного правителя, лишь бы не оставаться в лапах промозглой пустоши замка.       Тэхён промаргивается и несётся прочь в свои покои, ощущая, как тьма начинает утягивать в пучину ледяной тоски.

***

      Шаг за шагом. Трещит тяжёлая посуда. Юноша нервно ступает по длинному коридору, кожей улавливая дыхание хрусталя. Трепыхание сервиза настораживает, но останавливаться ни в коем случае нельзя! Шаг и шаг. Первый, затем второй, а вот... уже и пятый? Трещит тяжёлая посуда — а быть может зубы? Кажется трещит голова — ах да, это же трещат по швам руки! Пышным бутоном раскрывается южанин — кожа пробудившимися лепестками сползает с тела, оставаясь позади. Мясная туша не сбивается с пути, глазные яблоки, более не сдерживаемые веками, выпадают, напоследок созерцая — впереди непроглядную тьму, позади — кровавые реки, устья которых начинаются в надрывающейся груди.       До покоев госпожи Чоён Тэхён добирается бесцельным и рассыпавшимся.       Растеряв всего себя, он не осмелился даже оглянуться, ибо долг его — исполнить приказ.       Не смей останавливаться.       Блаженны кроткие.       Пальцы сильнее сжимают поднос, дабы побороть желание выкинуть его к чёрту, с силой швырнуть в стену и услышать звон бьющегося сервиза.       Трещит тяжёлая посуда.       — Тэхён? Что за шум? Тэхён, это ты? — доносится из-за двери, служащей оградой двух миров — а точнее, остатков двух миров, руин, блекло дымящихся, ибо погибель настигла каждого, ещё очень, очень давно.       Южанин смотрит на разлетевшиеся осколки, пролитый чай — сегодня госпожа Чоён останется без завтрака.       Набирает полную грудь воздуха и разворачивается, так и не заглянув на соседнее кладбище, возведённое личным кошмаром — не его кошмаром.       Уже решаясь сделать шаг прочь — пойти на встречу лукавым личинам, червивым нелюдям воспротивиться, — Тэхён видит птенца, преграждающего путь.       Знак свыше ли это, послание ли Мерид, дабы сберечь южное дитя от гнева северян, или же это морок безжалостной Сэп, возжелавшей вместе с королём узреть опущенную голову принца, — Тэхён более о душе не печётся. Богини отреклись от него — и он отрекается от них в ответ, и нет более света для него и от него, ежели за грехами человеческими даже солнца не разглядишь.       Юный принц присаживается рядом с птенцом, протягивает ладонь, сухую и пахнущую крупой. Наивное создание прыгает на руку и клювом исследует неизвестное. Дальше — туман. Тэхён ощущает, как ногти с силой впиваются в руку, раздаётся победный хруст. Писк режет слух, однако тутже смолкает, точно лопнувшая струна. Южанин медленно разжимает ладонь и выдыхает сквозь зубы — кровавое месиво. Подрагивают пальцы. Липкость сковывает, одолевает желание вытереть руку о блузку. Тэхён вглядывается в потёкший глаз, вывернутый клюв — дрогнул уголок губ. Отчего-то не покидает чувство: он сделал всё правильно.       Нет.       Он сделал то, чего возжелал. И желания его — вот истина.       Юноша откидывает в сторону раздавленное тело птенца, — до чего же знакомый сюжет. Сожаления запропастились ещё где-то на границе. А тоска вновь настигает, и северная пустошь уже пробралась слишком глубоко. Кандалы ведь только крепчают.

***

      Дуновение ветра ластится к лицу. То ли целует, то ли даёт пощёчины — попробуй разгадай. А южане вновь кланяются палачу, всё там же, всё те же.       Снежинки упокоенно падают вниз, словно лопнула луна, а они, вечные странницы, долго-долго выжидали часа, в который обретут возможность вернуться домой. Он следит за одной из них. Она кружит, дурманит, вьюжит над пустыми головами — вскрой любую из них, так поёжишься от сквозняка. А снежинка выбирает искусно место, дабы осесть и исчезнуть — вовсе не бессмысленно, ибо вот она, жизнь, скоротечная и драматичная, с рождения погибающая. И вот в чём гадость — покой она отыщет лишь на губах, что снятся ему в кошмарах. Верховный правитель следит за тем, как снежинка тает, исполнив предназначенное, затем переводит взгляд выше, на очи владельца ненавистных губ.       Юный принц, всегда опечаленный, ныне отторгает отрешённостью. Он цепляется за друга, но кроется в сем жесте надобность, а не страх. Он не ищет опоры, не пытается стать этой опорой сам, не внимает щебет пленника. Правая ладонь измазана в крови, проклятое око разглядывает и прилипший к ней пух. Южный принц, не реагировавший ни на что вокруг, вдруг поднимает голову и сталкивается взглядом с Чоном — и вонзаются мечи в прежде израненную грудь, да только кровь более не хлыщет.       Северный принц отворачивается первым. А в чём ныне интерес? Ранее южная душа грезила о свободе, об отмщении, плевалась и противилась северной жестокости. Ему было любопытно наблюдать за метаниями юного ангела, за медленно угасающим огнём. А в пепле красоты нет. Отныне южный принц сливается с северными пустотами, ничем непримечательный, отрёкшийся от собственной веры. Всё свершилось гораздо раньше — скука вновь настигает его.       Быть может, лик его оставит своего мучителя, покинет морозные кошмары, позволит наконец предаться сну. Однако за все злодеяния свои верховный правитель не достоин обрести покой. И суждено ему до конца своих дней молить о вечном дне, вместе с тем презирать всю сущность Солнца.       Верховный правитель сжимает крепче меч, закреплённый на поясе, когда раздаёт режущий голос королевского советника:       — Благодарствую и велю благодарствовать вам, ибо великодушная Сэп оказала нам честь дожить до нынешнего дня, вкусить завтрак, испить родниковой воды. Но щедрость богини не бесконечна, так позвольте ей насытиться! Не дайте разрастись её голоду, чтобы утолить его смогло только целое королевство!       Шёпот царапает слух. До северного принца долетают всё те же фразы, от тех же прихожан, покуда ничто неизменно. Порочный цикл, вечно истлевающий, но никогда — истлевший. Конца не видать, а кто его ищет? Все они — змеи, кусающие друг друга за хвост. И ждать им в века чуда, когда некто осмелится разомкнуть челюсти — или сотрутся в пыль клыки.       — Чья душа жаждет места подле Сэп? Кто станет добровольцем и насытит великую создательницу?! — воодушевлённо взывает советник и тянет руки к небесам.       Тишина звонче, чем на кладбище — забавно. Северяне почитают свою богиню не настолько, чтоб прощаться с головой. Верховный правитель, не впервые наблюдая за нерешительностью немного ранее остервенелых северян, дёргает уголком губ.       — Так ступай на плаху сам, — блещет умом южный принц. Чон готов рассмеяться в голос, но сдерживается — только потому, что сказанное вылетело из уст южанина, — однако расплывается в улыбке, щурится и внимательно наблюдает за советником, крайне мерзким стариком, что успел разгневать и его.       — Молчи, отребье! Отрезать бы твой поганый язык, коли тебе не ведомо о правилах приличия, — гаркает и неспокойно озирается, заприметив нарастающую злобу — он чуял её уж слишком хорошо.       — Он прав! Отчего простой народ лишь шагает на убой? А чего ж сам не отправишься к Сэп? Своими медовыми речами задобришь её на века вперёд, — раздаётся мужской голос в толпе.       Тутже подхватывает и женский:       — С каждой луной морозы всё суровее, а кровожадность ваша всё сильнее! Вы гневаете богиню, жертвами не смягчая, а распылая её злобу. Видать, простой люд более не способен утолить её голод. Так давайте же отправим к ней жертву поважнее!       Тишина рассеялась — северяне более не желают молча прощаться с убиенными.       — Умолкните, неблагодарные! Вы дышите благодаря нашей властительнице, как смеете ворочить носы?! Не желаете добровольно склонять головы, тогда Его Высочество вновь выберет ему угодного!       — Что ж, Ваше Высочество, выбор за вами, — обращается юный принц к верховному правителю.       Проклятое око созидает, цепляется за тёмные локоны, слегка порхающие на ветру, всматривается в засохшую, уже покоричневевшую кровь на ладони. И отчего то хочется взмахнуть рукой, указать на южанина, считать мгновенно вспыхнувший ужас в глазах, насладиться страхом и самолично провести обряд жертвоприношения над юным телом, не отрывая взгляда от утонченного лика, исказившегося от отчаяния. Однако желанно и повестись на уловку южного принца. Последовать за ним в сердцевину тьмы, приказать поведать о том, куда тот держит путь? Стремится ли отыскать свет или же жаждет утянуть за собой всех в пучину мглы, что пленит безвозвратно?       — Ваше Высочество, довольно измываться над народом! Порадуйте богиню уловом пожирнее, — находится ещё один смельчак в толпе.       Верховный правитель вскидывает подбородок, глядит в саму душу южному принцу, намеревается выпотрошить, но озвучивает лаконичное:       — Да будет так.       Возглас северян оглушает наследного принца, те остервенело тащат советника к жертвенному камню, упиваясь его прошениями о милости.       Увы, Север на милость не горазд.       — Прочь! Уберите руки!       Старику суют половую тряпку в рот, поверх связывают верёвкой вокруг головы, дабы утихомирить жертвенника. Лицо его становится красным-красным, а жалобный вопль не стихает. И ведь не странно это, ибо пойти на угоду богине — не лишиться головы. Голод Сэп утоляют с почестями.       Советника укладывают на спину на жертвенный камень, связывают конечности — не щадят, стягивают до костяных трещин. Северный принц улавливает зарождающееся прощальное пение, что разливается мелодией по ветру лишь в мгновения, посвящённые жертвоприношениям во имя матери хладной, во имя Сэп. Чон не чтит традиции, что уж, не верует он и в саму Сэп! Однако взор вновь падает на маленького принца, что уныло наблюдает за жестокостью Севера. И пусть происходящее — плод его неумения держать язык за зубами, и пусть он сам жаждал отмщения карателю Намсока, расправа северян вызывает в нём лишь отвращение. Южанин отнимает взгляд от задыхающегося советника, бесстрашно заглядывает в проклятое око, а верховный правитель только этого и ждал: его шёпот, точно проклятье, сливается с пением — откликом северян.       — Закат багряный стелет плащ.       Громче!       — Горит костёр, поёт палач!       — Угрюма мать, ты внемли плач.       Советник более не ищет взглядом того, кто в сем безумии остался в здравом уме. Ему не вымолить пощады — так наступает смирение. Взору его доступно лишь северное небо, занесённое рыхлой серостью — рассыпчатые облака точно чешуя! Снег мирно оседает на землю, торжествующих северян и раскрасневшееся мокрое лицо, то ли от слёз, то ли от слюны — и это будет ему предсмертным даром, добродушным и очищающим.       — Ведомый на казнь, ты страх одурачь!       Палач возносит острый кинжал над пылающим огнём — раскалённой стали суждено обожествить очеловеченную плоть.       — Горит костёр, поёт палач...       Старик щурится, когда над ним возрастает тень. Однако, стоит появиться второй, советник давится хрипом и в ужасе распахивает глаза, сталкиваясь с самой тьмой.       И вновь болезненный вопль сотрясает Север — так звучит насыщение Сэп, так звучит жизнь ледяного народа.       Верховный правитель вонзает кинжал в сердцевину груди, рассекает душу, а затем рывком, с нечеловеческой силой, вспарывает брюхо жертвеннику, вынимая сталь уже из низа живота. Агония советника насытила желудки — гниющие, человеческие. Последний хрип вызывает воодушевлённый вздох, покуда багряная кровь крупными каплями стекает на мертвеющую кожу с кинжала.       — Прощай, убиенный, грех нам и горестный плач...       Сотрясается мир, когда южный принц, презирая себя, ликует вместе с северянами. Сердце бьётся с упоением от блаженной мысли, что кара настигла того, кто смелился безжалостно порочить имена южан.       — Ким Тэхён, — сладко тянет верховный правитель, смакуя вид мгновенно ощетинившегося юноши, — наш многопочтенный гость, позвольте удостоить вас возможностью закончить обряд. Дело в том, что жертвенник с собой уносит дары, благородно оставленные северянами. Так окажите честь, одарите Сэп.       Юный принц немеет. Сырой страх когтями впивается в плечи и толкает к жертвенному камню. Южанин цепляется за насмехающееся лико, всматривается в каждую морщинку, лишь бы не уронить взгляд на советника, возлежащего преградой от верховного правителя. Прикусив язык, тянет Чону небольшое пуховое пёрышко, что прилипло к окровавленной ладони.       — Сей дар лестью отзовётся в её сердце, — хмуро подмечает юноша.       — Непременно, — натягивает улыбку и расправляет плечи, а перо не принимает.       Маленький принц рассеянно роняет руку, но тутже приходит осознание: он должен сам опустить дар в рассечённое брюхо.       — Я не стану, — молвит твёрдо, со злостью. Тошнота надрывает горло, мутнеет в глазах.       Быть может, всё это — помутнение рассудка?       — Ну же, ангел, не говори о морали. Твои руки в крови — твоя вера напрасна.       Голос верховного правителя глыбой наседает на южанина — некуда деться. Он точно звон колоколов, луч света, отражающийся от множества стекол — един, но нагоняет повсюду в безысходной множести. Он громом бьёт в уши, добирается до души, тревожит даже дух — но нет, это всего лишь озлобленный шёпот.       Южанин обессилен. Нет больше мочи глядеть в проклятое око, потому отводит взгляд в сторону и нерешительно кладёт перо на живот старика.       — Глубже.       — Я не стану!       Звериный народ наблюдает, затаив дыхание. Никто не решается прервать уязвимость мгновения — Сэп примет дар покорённого южанина. И теплится негромогласная вера, что вскоре отступят холода.       Следуя по жизненному пути рука об руку с принципом всегда доводить дело до конца, верховный правитель хватает запястье южанина и тянет так, что тот чудом не валится на труп советника.       — Нет!       Миг — и их руки погружаются в нечто ещё тёплое, вязкое, до омерзения восхитительное. Перо остаётся где-то внутри омертвелой туши как благословение Севера, Юга, целого мира, ибо что-то надломилось в жизненной череде — не наивной птицы, чья кровь по неведомой причине выжглась на коже маленького принца — а их.       Кто они?       Южанин резко вырывает руку, шумно выдыхает на вновь омывшуюся кровью ладонь. Лико северного принца исчезает за новой мраморной маской, когда тот отмечает, что юноша, постигнув людскую плоть сполна, переживает это стойко — зачерствел.       Душегубец остаётся равнодушен, однако невинный, непременно, воспротивится, обозлится — необратимое пугает, отторгает. Отчего то люди меняются, а меняться другим не позволяют, ибо чувства утрачивают истину, остаются там, позади. Оборачиваются лишь смельчаки, а после — чахнут в куполе разочарования и тоски.       Невинный или лишь мнимая вера в собственную невиновность. Чон знает: каждый несёт своё бремя. Чистейших нет, так зачем же бояться греха? Почём замаливать движение людского жерла, коли истина цветёт лишь в мгновения, покуда позволяешь себе оступиться.       Однако глядя на истерзанного ангела, отрёкшегося от собственного идеала, нечто не ликует внутривенно — кажется, щёлкает зубами досада.       А богиня уже принимает дары.

***

      — Кипяток, — предупреждает Чимин, замерев в нерешительности, но Тэхён нажимает на руки южанина, и из чайника льётся дымящаяся струя. Шипя от боли, юный принц отмывает ладони от грехов, ногтями забирается под кожу, желая содрать всё без остатка.       — Осуществить побег — задача не из лёгких. Каждый стражник будет нацелен на меня, покуда я представляю интерес королю. Сомневаюсь, что у меня вообще есть шансы. Мне предстоит отвлечь погоню, лишь потом думать о спасении. Твоя цель — добраться до Востока. Слышишь? Во что то бы то ни стало, отыщи сопротивление, отыщи истинного наследного принца, Намджуна. Я... верую в его силу. Коли он жив, рано или поздно наступит рассвет, — пленники располагаются в покоях Тэхёна, пророча свою дальнейшую судьбу.       — Но мой принц... как я смею оставить вас?       — Ты должен. Во имя Юга. — Но не во имя Мерид. — Ты сделал то, о чём я просил? Сможешь нарисовать карту замка? — Чимин уверенно кивает. — Нарисуй.       Тэхён протягивает южанину пергамент, на время позаимствованный у госпожи Чоён — проверив карту, принц сожжёт её в камине.       — Запоминай и держи в голове всё то время, пока не предаёшься сну: генерал армии — верховный правитель — лишён правого глаза, отчего долгое время не покидал замка и не отправлялся в военные походы. Замок охраняют несколько сотен хорошо подготовленных воинов, смена караула каждые четыре часа, ночью на стенах одновременно несут службу около пятидесяти человек. За подъемным мостом, ведущим прямиков в замок, находятся массивные дубовые ворота, обитые кованым железом. За ними — опускная решетка, а по бокам и сверху навесные бойницы, через которые на нападающих можно лить кипяток и смолу. Над воротами — башня с бойницами для обстрела пространства перед входом.       Тэхён наблюдает за Чимином, поспешно рисующим и запоминающим важную информацию для освободителей. Быть может, этого недостаточно или знающие в военном деле толк и так догадываются о характере обороны. Однако весть о ранении северного принца и карта дворца непременно должны попасть в руки сопротивления, ибо Чон как никогда уязвим.       Крайне уязвим и Тэхён — побег будет ему стоить конечности. Что ужаснее: ежели пойманным окажется Чимин, юноша не знает, как поведёт себя южанин на допросе. Что он может ему доверить? Что он должен вынести в одиночестве?       Что делать с дневником?       Если он содержит важную информацию , Чимину придётся доставить его в целости и сохранности оставшемуся южному войску. Однако если южанина схватят...       В чём точно убеждён Тэхён: он вовсе не стратег.       — Ты запомнил?       — Я не уверен...       — Ещё есть время. Я буду повторять тебе каждый вечер, однако будет лучше, если ты сам постигнешь то, о чём я говорю. Ты должен понимать о чём докладываешь, а не выучить мои слова.       Чимин неуверенно кивает и протягивает бегло обрисованный внутренний двор и сам дворец.       Криво, едва различимо.       Тяжёлый выдох...       Горюя, глупо воспевая разодранную в клочья душу, южный принц потерял слишком много времени.       — Мы должны успеть... до следующей полной луны.       — Почему? Что произойдёт?       Тэхён, рвано выдохнув, не понимает, как совладать с речью. В глазах щиплет, но слёзы иссохли, совсем.       — Кажется, я помолвлен.       Непоколебимая буря разрастается в покоях, выбивая окна, плавя свечи. Ураган сметает всё вокруг, выворачивает наизнанку южного принца — теперь торчат швы, некрасиво. Нет! Нет... Это только Чимин и немые пылкие объятья, кричащие во всё горло: на меня можно положиться.       Тэхён пальцами нащупывает дневник под подушкой.       — С... верховным правителем?       Маленький принц сжимается, представляя себя в ложе Чона — скованный обязательствами, посланник смерти уничтожит в нём последнее, до чего он ещё не добрался.       — Мне не ведомо.       Оседая в раздумьях, Тэхён гадает: какое из зол меньшее? Ведь северный король тоже одинок. На что способен его извращённый ум? Будь у южанина выбор, с кем бы пошёл под венец? С кем вероятность остаться в здравом уме более высока?       А если Тэхёну действительно предоставят выбор? Тогда Север прахом развеет остатки растоптанной гордости.       Поджав губы, южный принц достаёт дневник ангела северного. Медлит мгновение, медлит сердце — на кону стоит слишком многое. Если Тэхён доверится не тому человеку...       — То, что я поведаю тебе — королевская тайна. Не вздумай разболтать кому-то, понял? — получив решительный кивок, продолжает, — я повстречал в лесу тодоцумэ. Она передала мне дневник и рассказала тайну Севера. "Легенда гласит, что зверство Севера не знает преград, ибо его правителей уличили в поедании людской души". Мне не ведомо: слова скрывают истинную суть или королевская семья действительно людоеды. Правители? Кто? Те, что правили сотни лет назад? Или тот, что ныне восседает на троне? Госпожа Чоён не дала мне ответа, но по её отклику мне стало ясно: это важно. Но всё же меня беспокоит кое-что... Чоён аристократка: умело владеет словом и отличается восхитительной сдержанностью. Однако задавая вопросы, по одной лишь реакции я получаю какой-никакой ответ. Мне кажется... она играет со мной? Её взгляды, вздохи, губы — всё это лишено искренности. Она путает меня, заставляя уверовать в собственные доводы, основанные на... на характере её молчания. На жалостливом, опечаленном или безразличном взгляде. Исполняя роль, используя моё доверие, она... искажала всё то, что было вокруг меня.       Чимин, с каждым мгновением всё крепче сжимая ладонь своего господина, едва улавливает суть мыслей южного принца, молниеносно сменяющих друг друга.       — Нельзя! Нельзя было ей доверять...       — Быть может, вы ошибаетесь?       Тэхён не отвечает. Открывает дневник, морщась от снова попавшейся на глаза строчки: "Дневник ангела северного". Вздохнув, принимается читать вслух:       "Я, королева Чон Чэволь, пленница Севера и всегда таковой буду. Я южанка и всегда таковой буду. Чон Сонволь — гнусный предатель, лжец и, к моему огромному несчастью, король и мой муж, и всегда таковым будет. Как складно. Два года назад Юг разорвал договор и впредь отказался поставлять нам еду. Всё это время северяне набивали желудки пищей, с любовью посаженной и взращённой на южных полях. Они вкушали плоды Юга и с набитым ртом проклинали всю суть Мерид и Солнца. Но возмездие свершилось! Два года — таков срок, чтобы падальщики раскрыли свои истинные лица. Они съели всех животных, птиц, выкапывали червей, личинок, множество деревьев остались без внешней коры. Некоторые поедают собственных детей, благородные же кормят детищ собой. Простой люд толпой выходит навстречу метели и дружно загнивает среди сугробов, наконец ощутив насыщение. Выжившие, прикрыв очи, ступают по трупам, ибо нет более смысла хоронить тела. Тела... одно название. Ныне северный народ — груда костей. Без пищи тает не только мясо, но и кожа. Удивительно. Это не мольба о помощи. Это моё ликование. Я — южанка. И всегда таковой буду".       Дочитав первую запись, Тэхён осознаёт, что не дышит. Тело неприятно знобит, занемевшие пальцы бережно касаются страниц — чернила и пергамент старые. Должно быть, записи хранятся уже десятилетия.       Чон Чэволь.       Мать верховного правителя? Южанка?!       В оглушительной тишине Тэхён и Чимин глядят друг на друга. Сердца тревожно подрагивают, ибо на Юге никогда, никогда не ходила молва, что южане бросили северян на верную мучительную смерть. Договор — священен. Нарушив его, правители обрекают себя на кару Тоса, а в международном понимании король лишается авторитета и общего признания его власти.       В чём же истинная причина войны?

***

      В бегах от челюстей мороза Тэхён ступает по внутреннему двору замка. Слуги неспокойно мельтешат, однако это к лучшему — пустой двор мрачен и нагоняет неприятную тревогу.       Желая привести мысли в порядок, юный принц двигается в сторону поселения, ибо нет больше мочи созерцать пляшущие тени на стенах замка — несущие угрозу, он точно знает.       Никто его не окликает, никто не хватает под руки и не волочит обратно. Можно ли это величать свободой? Забавно, но проведя столько полных лун взаперти, Тэхёну от маленькой проказы дышится легче.       Главное — не увидеть позже блеск стали топора, занесённого над отголоском некогда лепечущей души.       Однако возродившийся пыл тутже утихает, когда южный принц натыкается на обнажённое тело, бесстрастно покоящееся на земле.       Тело, покинутое душой.       Некогда розовощёкая девица улыбалась клокочущим звёздам. Ныне — истерзанное бледное тело, точно молоко, покрытое багряными синяками, а на груди...       На груди вырезано Солнце.       — Убийца! Душегубец проклятый!       Тэхён коченеет. Не удостоверившись, что выкрики предназначены именно ему, южный принц пускается прочь.       В бегах от челюстей мороза.