отрава

проходит несколько дней, и никто из них друг другу не пишет. и акума даже успевает поверить, что все наладилось и все хорошо. возможно, такое затишье сработало ему на руку, курсед успокоился и отходит, а акума как ебучая псина ждет от него признаков жизни. поэтому особо не напрягается, все равно долго курсед не сможет один. в этом они похожи. хоть и бесят друг друга иногда до дрожи и желания чужую шею перекрутить против часовой, но долго друг без друга не могут. в какой-то момент становится до больного одиноко. и там уже похуй, кто кого бесил и что кто думал. одиночество сильнее злости и обиды, оно убивает быстрее. а следом акума думает, рассматривая пачку сигарет, что вместо надписи про курение следовало действительно заебашить «одиночество убивает, долбаебы, ищите друзей и учитесь общаться». проводит пальцами по шрифту уебищному, что уже в память въелся хуже той горечи, от сигарет этих. внутри осталось еще четыре штуки. но ни одну он не берет, ведь все пока что хорошо. акума верит, что тишина эта лечебная, она затянет раны от чужого остро-колючего холода, а потом наступит оттепель. верит, что все хорошо будет, замечательно просто. а жизнь лишь смеется в ответ, выбирая кирпич покрепче и покрупнее, чтобы прямо в висок кинуть, чтобы наверняка. *** — але, меня слышно? — «блять, да пошли вы нахуй, выблядки, я спрашивал про звук, а не чтобы вы мне про этого хуесоса опять писали», но все-таки пытается спокойно собрать мысли в слова, что даже получается, — у акумы рак, ребята, третьей степени, — максимально равномерно и без скачков отрицательных эмоций, хотя так все нахуй хочется послать и перебанить лично каждого, кто писал слово «акума» и все производные хоть раз в чате. — спрашивают постоянно меня, ну, я устал отвечать на одни и те же вопросы. можете вот своей двенадцатилетней подруге, да, с тиктока, — специально уточняет, понимая, что каждый, кого это касается, прочувствовал, — вот, передать данную информацию, — но потом прорывает от абсурда: — да блять меня даже на почте об этом спрашивают, пиздец. *** — что с акумой? — ноль стримов без вопросов в чате с первой секунды про него, отлично. с — стабильно. стабильно, мать его, хуево. — у него рак третьей степени, ребят, я не шучу сейчас, — даже специально голосом серьезным-расстроенным. надеется, что нарежут и выкинут в тиктоки, ютубы, чтобы каждая собака знала и его не доебывали больше. плюс к тому, что сам еще акума всем распиздел про проблемы со здоровьем, отлично сыграно. — у него реально рак, кто хочет помочь ему донатим я все деньги передам ему. да, я серьезно, — фыркает, когда видит в чате смех и сообщения по типу «реально», «блин жалко». только на «похуй на долбаеба» усмехается, — я че, на пиздабола похож? — и чат как одно большое существо пишет разом «да», ну, кроме тех, у кого задержка. причем в развитии. — ахуеть. я вам никогда не врал и сегодня тоже не буду врать. ребят, донатьте, у него правда рак, — правда, правда, конечно, а еще: — серьезно, он только пока еще об этом сам не знает. *** — где акума? — ладно, это больше не смешно. это уже в край заебало, он просто в доту сидит играет, даже подрубил почти в ночь, какого хуя опять какой-то бан-ворд спрашивает в чате совсем не про самого курседа. какое им дело у него на канале, пусть пиздуют к нему в личку, телегу, инсту, куда угодно, ради, блять, бога. — а, по поводу акумы, точно, — словно будто вспомнил, сразу же голос переключая в траурно-заебанный, — я же включил стрим, чтобы рассказать. парни, там пиздец. у него, у него, — а, бля, тут продумать надо было, прежде чем рот открывать. а думать сложно на несколько фронтов, отсчитывая миллисекунды до появления крипов, чтобы их стопить, и еще попутно думать про очередные заболевания бедолаги на акуме, — туберкулез, во, точно. девяносто восьмой стадии, ребят, срочно нужно лечение там, там пиздец полный, — акцент на пиздец, но не у акумы, а в башке у курседа, потому что он затрахался придумывать хуйню для тупых. — поэтому все деньги донатьте, все на лечение пойдет. вот. я знаю, тут есть люди неравнодушные, давайте. *** стрим в телеге от нечего делать, курсед еле чат читает летящий, но на глаза все равно попадается ебучее: — где акума? акуму, — пьяный мозг думает, правда думает, пытается. но в голове силуэт несчастной бедолаги, что сидит в худаке и одеяле в кресле, играет в доту и ни о чем другом не думает. и мысль рождается сама. — акуму эти подловили, короче, скинхеды, да. подловили короче, подстригли налысо его тоже… раздели, — небольшая пауза, — и побили, — заканчивает так трагически словно сам видел. вот как будто вчера шел и перед глазами картинка мелькает. —акума короче не жилец. не повезло ему. ну, потому что нехуй блять, нехуй…— не придумал. — чтоб не втыкал ебать. на будущее. ну ребят это жизнь. тут либо ты, либо тебя. и вроде даже неплохо получилось. только потом в тиктоке скорее всего нарезка попадется собственных слов, а там каждый комментатор будет жалеть акуму, говоря, сколько пережил бедный. *** одна рука на клавиатуре, прожимает кнопки, вторая давит на мышку, обхватив ее полностью широкой ладонью. взгляд скучающий, бегающий от монитора с игрой, где все равно ни врагов, ни интересного чего-то в ближайшее время не будет, на второй моник, где включена обс. время трансляции, от нечего делать он начал считать его уже самостоятельно. когда курсед начал понимать, что деньги, увы, на его счету не бесконечные, пришлось думать не только о казике и больше о проебах, чем о выигрышах. рекламодатели приходили, оставаясь только предложениями, упущенными из виду, но сейчас какие-то баннеры все равно висели. всего то задача — поиграть пару часиков, сделать интеграцию, чтобы понравилась стороннему наблюдателю, а потом выключить стрим, думая, что все было хуево. но круглая сумма на счету карточки немного улучшает ситуацию, долго грустить не получается. но пока что только прилетает донат, от которого глаза непроизвольно закатываются, а мозг делится на две части. — «сука, вы меня заебали, умрите, отключите себе блядский интернет». — здорова, а где акума, — произносится бесцветным-безжизненным роботизированным голосом. и это просто добивает. курсед цокает, снова глаза прикрывает, губами одними только что-то непонятное твердит. как хорошо, что в этот раз онлайн хороший и без вебки, иначе бы все уже вышли, увидев его кислое лицо. — акума? — приходится с усилиями делать вид, что вспоминает, будто не общались вчера о какой-то очередной хуйне. — да хуй знает, подавился и умер. по идее подавиться несчастный должен был воздухом, потому что это подразумевало в голове курседа шутку о чужой никчемности и не умении делать хоть что-то, кроме как дышать. и то иногда с задержкой, забыв, что легкие оказывается тянут в себя живительно-убивающий кислород. но в чате летят только смешки от тех, кто знает, что это неправда в который раз, сообщения «грустно» от тупых ебланов, которые думают, что курсед скажет им правду, и то ли серьезные, то ли рофельные «чем», но на них курсед просто фыркает: — хуем моим блять подавился, все завалите ебальники, я играю. *** — акума жив еще? короче, — читает лениво, уже по привычке. в какой-то момент он начинал даже вести счет, сколько раз за стрим его спросят про акуму. сбился где-то на пятнадцатой однотипной ебучей фразе. снова придумать хуйню, как же он рад. хотя мысленно глотку режет тому, кто это написал, а в реальности только жмет на кнопку принять катку. — короче, пиздец ребята. у акумы рак члена. ему нужна операция, — делает паузу, чтобы придумать что-то еще, но непроизвольно только смеется, не сдерживается уже. — я даже не знаю, ну, как это сказать. типа, ну решил уже, раз столько вопросов. вот. и… нужен миллион. нужен миллион рублей, вполне достаточно, чтобы излечить человека. *** — пятнадцать дней назад, — выдыхает курсед, но не настолько горестно и скорбно как должен. выходит даже слегка весело, как будто такое каждый день случается, ничего нового. хотя, иногда окружающим и кажется, что такое курсед запечатлевает несколько раз в неделю. — я прихожу к нему домой, стучу в дверь — никто не открывает. смешно ему наблюдать за хомячками в чате, что вот-вот и клюнут на его очередную историю, о которой невозможно молчать. в голове выглядит как что-то, разносящее в пух и прах все предыдущие. — блять, — деньги не бывают лишними, но сейчас донат слегка не вовремя. к тому же уебанская просьба росписи. курсед только вздыхает раздраженно, тихо, слышно не должно быть вроде. а еще быстро набивает в текст, что роспись теперь больше стоит. ну правда ведь, в цирке клоуны получают ведь зарплату за то, что смешат людей. иногда курсед думает, что это синоним стримера. вечное-нелюбимое передавание-приветов-поздравлений-с-пятилетием заебывает. он не настолько бесплатная шлюха. — ты не успел… и в чате только смеются, но почему-то ощущение снова такое, когда в новой компании, где никого не знаешь и все кажутся глупыми дебилами, хавающими все, выкидываешь плоскую шутку и все смеются. и вроде покорил компашку, а вроде и убедился, что, да, схавают. все до последней ложки. — прихожу я домой. к акуме. дверь никто не открывает. я думаю, — специально понижает голос, выдавая задумчивую интонацию, —«что?» я звоню по телефону, телефон тоже никто не принимает, — пытается волнительно, так словно это было и он правда волнуется. — я в шоке, я продолжаю звонить, все бессмысленно, ребята, все бессмысленно, — обреченно будто, — я уже тогда начинаю думать, блин, неужели что-то произош— снова донат, курсед только глаза закатывает, такую речь прерывают хуесосы. — да ебт. спасибо. так вот я продолжаю стучать ему в дверь все сильнее и сильнее. выходит сосед, от этих громких стуков по двери, — выдыхает специально громко. сглатывает, чтобы было слышно, — и он мне говорит: «привет. ты что, — вот он, пик драмы. курсед уже строит в голове лица маленьких девочек, сидящих с замершим сердцем, ведь с их кумиром вот-вот случится что-то, — друг этого членососа? — самого на смех прорывает, но он стойко терпит, продолжает бездарный спектакль, — и я со слезами на глазах говорю: «да, к сожалению да. и он мне такой говорит: «к сожалению твой лучший друг спит, — так обыденно, а потом голос делает трагичным, помещая туда всю свою несуществующую боль, — вечным сном.» дает передышку на пару секунд и себе, и своим все-хавающим зрителям. одним из них он точно не хотел бы быть у такого хуесоса, как сам. — я просто в шоке, я просто в шоке, — еще пару раз повторяет, показывая, насколько он в шоке был. — я говорю: «как? как он не может не проснуться?». и он мне говорит: «нет. он не может проснуться уже». и я начинаю узнавать по какой причине, как, — таким волнительным голосом, думая, что всех берет за душу, — причина меня удивила, — понижает его ровно для того, чтобы потом чуть ли не выкрикнуть в микрофон: — нищета. из-за того, что акума не стримил целых два месяца, у него появились проблемы с финансами. невероятные проблемы, — по голосу кажется, словно он еще головой во все стороны машет, а еще обязательно жестикулируя активно, — он не мог себе позволить даже, — слова подбирает, паузу оставляя, — даже… шлюху! — ебать придумал, — на месяц. и из-за этого он умер. и как, че делать я в шоке. и соседу его говорю типа: «блин грустно». очень грустно, но как-то похуй. глаза сияют демонятами злобными, когда он читает чат. половина все еще какого-то хуя будто верят, в рофл не похоже вообще. — это, да, это сложно принять ребята, но не все мы вечны, — словно жизненно важную информацию каждому из тех тысяч зрителей дает. делится опытом, — не все мы как говорится бессмертны, рано или поздно всему приходит конец. я даже не знаю, как это комментировать, я вам сказал все прямо, без вранья, — самому пиздец как смешно, — как я обычно это делаю. но даже если в чате и были на половину поверившие хомячки, они уже сидели с ебалом камня, понимая, что, блять, ну они опять схавали. *** как так получилось, что много раз подыхающий в многочисленных историях курседа акума, притом еще и выглядящий так, словно умереть его мечта, оказался жизнелюбивее, сам курсед даже не может понять. не может понять и того, что чуть не вспорол себя ебаным кухонным ножом по вене, всего-то пару движений вдоль острым лезвием широким, и он бы остался стоять над раковиной с расхуяченными в кровь руками. пока кровь бы не вытекла, пока рука бы не онемела и не выронила нож, пока сам курсед бы не упал от потери сознания, от темноты перед глазами. но в какой-то момент просто рядом оказывается акума, который выдергивает его из состояния, когда глядишь на что-то, чем в принципе себя можно прикончить, и представляешь этот момент. иголка, осколок разбитой кружки, металлическая линейка, хуй знает откуда в их квартире взявшаяся, обычный острый угол, канцелярский или обычный кухонный нож. но что-то внутри холодеет, когда представляешь, как чем-то себя хуячишь. почему-то даже появляется это фейковое ощущение, такое мерзкое и больное. ты можешь буквально в эту секунду воткнуть нож себе прямо в живот, а не в филе курочки. вырезать вену как бумажную фигуру. все, что угодно. но от всего того, что внутри застыло, тебя и выводит обратно, в реальность. не дает что-то сделать с собой, кроме как морально покалечить фантазией. — эй, все норм? — курсед едва не дергается всем телом, когда акумовская рука ложится на его плечо. вытягивает с темной глубины, на поверхность, заставляя судорожно вздохнуть, как чудом не утонувший. — че ты пялишь-то в нож так уже минуту? — а? да не, норм, ща будет все, — как-то скомкано, да и на правду не похоже, что норм все. но акума, провожаемый, прожигаемый в спину курседовским взглядом, все же отходит, продолжая дочитывать рецепт из интернета. впервые проверить кулинарные способности, как раз перед отъездом в другой город и квартиру, самое время. «— да ладно, скажем, что не мы хату сожгли, норм. — ну ладно». в четыре кривых руки что-то делать даже хуже, чем вообще без них. хоть каждое действие и сопровождается смехом, киданием друг в друга какой-нибудь хренью, и зачитыванием с упреком, что курсед опять что-то делает не так, что-то идет не так. — бля, оно будто знаешь, — курсед глядит на приготовленную пасту, сомнительно щурясь, — не прожарилось. по-моему, там не должно быть вот таких розовых пятнышек. — иди нахуй, это ты такое покупал, — хотя акума предлагал просто заказать эту ебучую карбонару, но прогнулся под «погнали, ща сделаем сами, а?» и рукой, что уже тянула его в какой-то из отделов магаза под домом. в этот раз обошлось без покупки половины ассортимента алкоголя, всего три бутылки вина, которые уже акума закинул в корзину, аргументируя: «я тебя что-то перестаю терпеть, будучи трезвым», на что курсед только мерзко захихикал. — как можно было проебаться в карбонаре, это же мега изи. — это ты у меня спрашиваешь? — делая намеренно акцент на «ты». — я тебе не повар, иди хавай. — пиздец, мужик, я отравлюсь и сдохну, — акума вздыхает тяжко, представляя как либо откинется после первого кусочка, либо не поднимется никогда с кровати. вскидывает брови, но отодвигает стул, садясь на него. — не быстрее меня, — хмыкает курсед, тоже к столу подходя, где тарелки уже стояли, в которых разложена паста. сразу же плохо никому не становится, либо же никто и не признается, поэтому курсед вытаскивает из холодильника вино. бокалы брать незачем, льет в какие-то кружки дебильные, которые акуме дарил. акума же закидывает посуду в раковину, прикидывая, кому из них менее похуй, чтобы потом помыть, но обоим перманентно. включается как-то сам по себе какой-то фильм на телевизоре, как будто специально ожидая, что сейчас они придут. — живой еще? — хихикает курсед, напоминая о словах, что акума отравится от их ужина. — пока что, — фыркает, запивая слова вином. — самая тупая смерть в жизни это от блядской карбонары. — от того, что ты мясо не дожарил, — зеленые глаза почти что осудительно глядят в насмешливые карие, но потом смеются оба. — да ладно, зато прикинь как хозяйка охуеет, типа, — курсед глаза к потолку закатывает, усмехаясь. прекрасно представляет эту старушонку, — приходит посмотреть все ли норм, а тут два трупака. — прелесть просто. но рандомный фильм не впечатляет, не цепляет от слова совсем. очередной герой оказывается бездарно слит, жертвуя собой за какую-то девчонку, что о его существовании даже не знала. — смог бы так же? — кивает акума на экран. курсед только оборачивается, хмурясь непонятливо. — ну, жизнь отдать за кого-то. — а, это. бля ну чисто миниатюра я и фаны. — думаешь, они бы отдали за тебя жизнь? — мои фаны нет, девочки да. уверен. — а за меня? — акума даже не знает, зачем спрашивает, но почему-то губы сами эти слова выплевывают. — мужик, — курсед оборачивается к нему, сидя лицом к лицу теперь. глаза в глаза, вроде бы серьезные, но такие все еще насмешливые. иногда казалось, что у курседа глаза всегда такие, он давно над жизнью насмехается, пока та перед ним бегает, стесняясь. — ради тебя я бы даже ща посуду помыл, отвечаю. конечно, что же акума ожидал услышать. только глаза закатывает на ответ такой, удерживаясь от того, чтобы цокнуть. сейчас еще спизданет, что мог бы, но… — но ща лень, — так и думал. читаемо. фильм настолько нудный и неинтересный, что им даже не нужно придумывать новых тем, прекрасно таща эту, только чтобы не смотреть этот позор кинематографа. — да не бойся ты так, я же с тобой, — улыбается курсед самодовольно. — ты бы даже не попал никогда в такую ситуацию, где помирать надо. — поэтому мне и страшно, — ворчит акума. и пока тот пытается втянуться в сюжет, половину которого они вдвоем успешно пропустили мимо глаз-ушей, курседа слова цепляют. те, которые про умирать. это ведь и правда неизбежно, кто-то раньше, кто-то позже. он вертит кружку с вином на дне в руках, перекатывая из одной в другую, а потом вспоминает, что было на кухне. ту прохладу и легкий окутывающий страх, когда в руках был нож. сейчас прошло уже, курсед уверен, что, взяв нож сейчас бы ничего не почувствовал. так, моментное, временное. пытается оправдаться, что просто давно не готовил и сейчас мысли про порезать мясо трансформировались по случайности в порезать себя. Случайно. С кем не бывает. — у тебя было такое, что вот происходит что-то, а ты думаешь о том, что в этой ситуации мог умереть? — глядит все еще в красную темную жидкость, но спрашивает у акумы. тот оборачивается, глядя сначала непонимающе-незаинтересованно, а потом будто вспомнить пытается. — наверное, да у каждого было, у меня так точно. а что? — отвечает честно, не боясь, что курсед сейчас позвонит в психологическую помощь и пожалуется на соседа-самоубийцу. если скорая и приедет, то акума будет вторым, кого из этой квартиры вывезут в белой рубашке. — не, — хмурится тоже, головой вертя, — просто… на кухне стоял, втыкал, помнишь? — ловит кивок акумы. глядит в его глаза зеленые, но будто бы даже виновато. — я ж тогда, как раз и думал об этом. ебать странная хуйня типа, просто смотрю на него, на ножик, а уже думаю, что он у меня из живота торчит. улыбается так мерзко-нервно. губы кусает, до крови, до боли резкой, а потом зудящей. глядит перед собой, и акуме пиздец не смешно, когда тот глаза стеклянные поднимает. только проморгавшись пару раз в них понимание реальности появляется. — ну, слушай, — медленно тянет слова акума, приподнимаясь на локти, — наверное, было тоже. по крайней мере ты же не воткнул нож, да? значит пока нормально. — а если? — так резко вкидывает курсед, от чего акума слегка теряется. — что? — сидит со ртом приоткрытым, хмурится непонимающе, о чем тот говорит. — а если вдруг воткну. прямо в себя, — снова моргает, медленно так, а потом застывает на мгновение. снова веки закрывает, только в этот раз быстрее, не так затяжно. и губы быстро облизывает, чувствуя вкус металла на языке потом, глаза на акуму вновь поднимая. — в теории только. акума смеется нервно, ага, в гта пять рп, конечно. только уже не курседу говорить такое, только если через пару лет и дадут доступ на фиолетовом сайте, тогда и поговорят. — в теории, — брови вскидывает, не веря в собственные слова. какая нахуй теория, блять, признание почти, — тогда мне бы уже пришлось говорить подписоте, что умер ты. в этот раз. как думаешь, что сказать? ты уже, ну, — хмыкает, — на опыте. — бля, мужик, лучше не спрашивай, — перед глазами проносятся тысячи одинаковых «что с акумой», только ники перед сообщениями разные. — меня этот опыт и доведет. но можешь сказать, что меня убил мой брат. — а который? — кажется, того отпускает, хоть акума и не уверен. обычно, курсед всегда всю хуйню может в шутку свести, а потому и теряется понятие, успокоился он или просто протолкнул глубже, чтобы потом как в мусорке, когда лень выкидывать, и еще закинуть. — третий, — кивает гордо. — это у вас уже типа ранги появились? — ладно, он же может подыграть немного. — третий после меня главный. и глядя в глаза зеленые смеяться начинает. в начале сдерживает еле-еле смешок, щеки надувая. потом краешки губ вверх тянутся, а после просто прорывает, что сгибается почти на пополам, почти ложась на диван макушкой из положения сидя. но акуме не спокойно, не комфортно совсем, потому и спрашивает: — а ты бы реально смог убить себя? и похоже угадывает в сравнении с мусорным ведром, где отходы просто сталкивают в одну кучу. смех чужой резко затихает, а сам курсед с лицом поломанным садится обратно, в нормальное положение. — нет? —неуверенно так, сам у себя спрашивает. — да? не знаю, наверное, смог бы. хотя, вроде бы и жить ща норм, пока все есть, — а еще руки, которыми просто упирался в кровать, к себе подтягивает. куда-то под ребрами обнимает сам себя, и акума не уверен, что ему только лишь показались дрожащие запястья. — просто, знаешь, типа, если бы я себя убил, то точно для самокила ванная слишком дефолт, в спальне дохуя убирать, если что-то не так пойдет, а на кухню похуй. типа, реально похуй, там только пол и мебель. в его словах есть и рациональность, акума кивает. или это он кивает своим мыслям, что пиздец подкрался незаметно, но вот он теперь сидит рядом с ним. — жалко мне не двадцать семь, — продолжает, посмеиваясь, — меня бы сфоткали короче на кухне, труп мой, и как отсылка на курта кобейна, клуб. разъеб. — написал бы записку? — на непонимающий взгляд курседа уточняет: — предсмертную. — а, — хмыкает, а потом снова смехом заходится. сумасшедшим таким, — да, да, кстати, записка. да, написал бы, — и глаза так горят, когда он в зеленые акумовские глядит. — рейз хуесос, кусакабе пидор, мои фаны говноеды, а ты…— акума даже глядит заинтересованно, пока тот только в улыбке расплывается. — ты вообще от рака умер, нихуя нового. завещаю твоему трупу свой комп, ну и тачку. — вау, даже ее? ахуеть. — сам в ахуе, — почти искренне признается. на курседа глядеть как на божество ебаное иногда. худое, костлявое, глаза-пустоты черные-черные в полутьме. там смотреть некуда, в никуда одинокое-холодное падаешь, может, поэтому и прячет их за волосами. но сейчас они глядят, так внимательно и даже трепетно, пока акума, как бездарный житель под богом падает, падает прямо в черноту, где только хриплый голос и иногда что-то громко-громко бьется. *** и в один момент акума все-таки решает зайти в телеграмм, только вот не замечая значка «в сети» сразу, открывает переписку и только потом видит «записывает голосовое сообщение». пока он собирается с мыслями, чтобы написать хоть ебучее приветствие, не замечает, как проходят пара минут, но никакого сообщения не приходит. а значок все еще висит. whoawhoam [21:17] ебать мужик ты там забыл офнуть запись что ли и если спустя минуту все еще смешно, потому что, ну, серьезно, чел реально что ли забыл. или там происходит какой-то дикий рофл и курсед сейчас спутал свою приватку с его лс, а потому уже сорок минут записывает, как тупо вздыхает в микрофон. однажды акума пытался такое послушать, но кроме двух «идите нахуй» и полустона ничего не услышал. еще курсед пару раз высморкался, но это уже хуйня. whoawhoam [21:19] эй не смешно реально действительно не смешно, ведь сообщения становятся прочитанными в то же мгновение, но голосовое курсед так и записывает. и обычно, когда бывали такие моменты лютой синхронизации, он просто квакал-смеялся в голосовое и отправлял, писал что-то в ответ, а потом продолжал записывать, не забывая несколько раз скакать с темы на тему, но в итоге рассказав до конца. и акума совсем не понимает ничего, когда спустя еще пару минут наконец прилетает голосовое. в тот момент, он еще даже не беспокоится ни о чем. iiuiiooiyiuu [21:22] «голосовое сообщение» палец жмет на треугольничек, запуская запись. — мне хуево, — первое, что слышит, что выбивает из стабильности состояния. акума слышит надломленный хриплый голос и на мгновение вздрагивает. — очень. у меня, блять, каждый ебаный день ощущение, что я зря живу, — вздыхает в микрофон шумно и судорожно, и акуме кажется, что у того что-то вроде истерики. не дышат так нервно, когда в порядке все, — просто не за чем. мне чего-то не хватает что ли? да блять, у меня бабок хоть жопой жуй, сука, но мне все равно хуево. я сливаю в день столько же, сколько поднимаю, мне приходят с треков, но мне все равно мало. мне мало денег, мне сил мало, мне меня самого блять мало, понимаешь? — последние слова особенно быстро проговаривает, тараторит, но опускается к шепоту. на пару секунд он замолкает, акума думает, что остальные четыре минуты друг просто будет дышать в микрофон, что часто любил отправлять «по рофлу». а слова до этого так, нюансы. тоже шутки часть, боже, блять, как же акума надеется, что это просто какая-то хуйня. но не похоже это блять на шутку, вот совсем никак. только если на очень несмешную. но потом голос в ночной тишине отдается слишком громко: — я не знаю зачем я живу. мне иногда кажется, что блять полезнее будет, если я просто умру нахуй. я въеду во что-то, — хмыкает носом, почти усмехается, только горько очень. словно сам своих слов боится, не до конца осознает, — или прыгну под тачку, просто блять вены вырезать нахуй, не поперек, а вдоль хуярить. чтобы наверняка. сука. у меня в тумбочке лежит пустая почти банка таблов, блять, — по голосу слышно, как тяжело ему дается это признание. как будто бы он сам не до конца в них верил, в эти фразы. как будто еще не до конца принял, что действительно почти все. а потом вдруг смеяться начинает, истерично так словно псих настоящий, — блять, как же я блевал тогда, когда смешал половину таблов с вином, это пиздец, — в голове у акумы представляется, как курсед себе нервно руку в волосы запускает, сжимая у корней. в его глазах видна обреченность, отчаяние и крохотная надежда, вера в то, что кто-то его спасет. кто-то ему поможет, со дна вытянет. а сами глаза в никуда смотрят. — я думал я сдохну просто от этого. было бы глупо. но зато бы умер…— пауза, что он оставляет, означает только одно. затишье перед бурей. сейчас его прорвет окончательно, и акума в своих выводах прав. прав. и так ненавидит это, ведь даже зная, что будет сейчас, подготовиться к этому не успевает. невольно сердце пропускает удар. слышится первый всхлип, приглушенный чем-то, ради него пришлось прислушаться и даже промотать на пару секунд назад. а потом второй. третий. — я просыпаться не хочу, понимаешь? я не хочу видеть все это, мне хуево уже, — надорвано, обреченно. — я ебаный год почти как в аду живу, без передышек. спокойствия мне хочется уже, понимаешь? не хочу видеть все это. хочу уснуть и не проснуться нахуй, чтобы не видеть все ебаное плохое. хорошего уже блять не будет. я уехать мог и сейчас могу, но что лучше? жить, с чувством, что проебал что-то, или нахуй сдохнуть? я блять не знаю. я нахуй ничего уже не знаю. и вообще, знаешь что? я… — снова замолкает, собирается с мыслями. его голос становится чуть спокойнее словно на какой-то рычажок переключили эмоции в апатию. — я на самом деле… ай, в пизду оно все… в какой-то момент голосовое оборвалось, а последнее что смог разобрать акума из беспорядочного шепота, и то не полностью: — иногда я просто не могу верить, что все это настоящее. блять, а ты вообще настоящий? а мои чувст— а следом еще одно голосовое, но короче намного, секунд на двадцать. — бля, а еще короче, — хрипло-буднично сообщает, словно сейчас его не прорвало признаться во всем том, что чувствует, — таблы те хуйня все-таки, я нихуя не сделал. хотел трек записать, такое говно вышло, мужик, я ебал. я ради прикола статью читал какую-то потом, хуйня по концентрации, я минуты четыре одну строчку читал — нихуя не запомнил. и он совсем не понимает, что думать обо всем происходящем. одна часть головы орет, что «бля-ять да ну нахуй, ну нет, ну только не это. опять его хуйню разгребать, я ебал», а вторая молчит, потому что ей страшно и сказать нечего. но даже в такой тишине акума не может прислушаться к той, что на хую вертела чужие проблемы. «я не друг ему даже, так нахуй он тут ноет мне на полчаса», но вдруг и вторая подкидывает: — «но я-то его другом считаю». в какой-то момент акума просто ловит себя на том, что у него пиздец как дрожат руки и ошалело бьется сердце. телефон, зажатый крепко-крепко пальцами, давно погас. нет смысла включать обратно, так акума думает, вспоминая, что после того, как прослушал с минуту голосового, друг вышел из сети. ехать к нему? позвонить? что делать? что блять вообще можно сделать, когда сначала чел говорит, что ты его заебал, потом признается, что откровенно заебало его все и выход только в окне, которое он специально бы спутал с дверью? а потом уже и признается, что пытался покончить со своей жизнью, почти доведя до ее логичного конца. блять. у акумы нет слов уже кроме блять и пиздец, как нахуй это еще можно описать? и все бы ничего, он бы точно придумал, что можно сделать. только вот спустя пару минут сообщения исчезают с телефона, а акума путается в несколько раз сильнее. в какой-то момент, когда ситуация в голове стабилизируется, он начинает переживать за чужое состояние, а потом отдергивает себя. дышит рвано, чувствуя, как трясет всего. хмурится, морщится, кривится, и бьет себя мысленно, пытаясь мысли плохие выбить. — «так, блять, — рычит сам на себя, — не надо. еще хуже сделать можно, а разгребать чужое дерьмо не моя работа. не моя». но потом еле останавливается, чтобы не написать курседу даже банально-уебанское «привет». хотя, бля, так тупо, но какая-то кринжовая часть разума пытается шутить, пытается разрядить процесс обдумывания. нет. не пишет все-таки, но телефон в руках сжимает, что кажется тот затрещит сейчас. сообщений нет. ни тех голосовых, ни предыдущих, которые тоже о чем-то личном были, но акума сути не помнит. — «ебучий случай», — думает, кусая губы. внутри что-то стучит противно-громко, бьет по ушам, и это не прикольно. совсем не прикольно. беспокоиться за кого акума ебал, но сейчас не прокатывает. сложно вообще хоть что-то сделать, хоть как-то двинуться. он просто вперед смотрит, куда-то в пустоту, пока на экране совсем ничего не меняется. не происходит волшебного появления значка в сети и возможного «ну да я черт ебаный и хуесос сорян что опять делитнул все соо, да я вот такой вот гандон. но ты не переживай, все хорошо уже». и смайлик дебильный в конце, точно, чтобы наверняка показать, как у курседа все хорошо в отличии от акумы, который в волосы руку запустив, чуть не вырывает нервно клок темных прядей. но ничего не меняется. в ушах все еще стучит, глаза бегают по предметам разным, а телефон от бездействия гаснет. а потом акума просто кладет его вниз экраном на стол рабочий, где комп стоит и… сдается. телефон мигает сообщением. iiuiiooiyiuu [23:42] забудь.