отрава

а потом курсед сам к нему приезжает. хотя обычно он минимум половину времени с ним и проводил, просто потому что «бро я заебался один тухнуть, пошли туда-туда-туда», да и акума хоть против был иногда шевелиться лишний раз, но подчинялся чужим желаниям. в целом, когда они разъехались, ничего не поменялось. курсед иногда все так же пропадал со всех радаров на пару дней, оставляя сообщения не прочитанными. это было нормой, акума прекрасно помнил и времена совместные, когда приходилось идти в чужую комнату и стучать блядских три раза «ну бро давай уважать личное пространство друг друга. — это ты, — выделяя голосом «ты» до претензии и оскорбления, — мне блять говоришь?» и находить хозяина телефона на кровати, а сам телефон где-то на подоконнике с выключенным звуком. обычно курсед любил проигнорировать весь мир. но это никогда не длилось так долго. точно не с неделю. приходить и не извиняться — это курсед. делать вид, что ничего не было — его самый сильный скилл в жизни. курсед не любит долго объясняться, от него моменты искренности на вес золота, серебра, всех драгоценных металлов и бугати чарона вместе взятых, и то может не хватит поставить действительную цену. а вот у акумы вопросов куча и еще фура за поворотом подъезжает. но он предпочитает промолчать. поэтому впуская в их бывшую общую квартиру двухцветного идиота, который даже своим отсутствием в его жизни все по переворачивал и посносил к хуям, стойко терпит и испытывающе глядит в ответ. а на лице курседа никакой вины, кто бы сомневался. акума чувствует полный дискомфорт, злобу и обиду, но не может понять, что из этого сильнее и что откуда пришло. ощущение, что не курсед к нему домой заявился, а наоборот. и акума злится на то, что курсед оставил его одного разбираться с теми мыслями, что тот ему вывалил в голосовых, или потому что тот пропал со всех радаров на неделю? он был уверен уже, что курсед нашел себе новый город и квартиру, просто попрощаться забыл. да, точно. в польшу уехал и акума узнал бы об этом только по дебильному посту в одном из трех каналов. или еще хуже, в тиктоке. в слезливом эдите второклассницы, что грустит, потому что до ее кумира стало вдвое больше километров. — привет, — хмыкает тот, стягивая с плеч куртку. — здорова, — кивает акума, только вот руки на груди скрещивает, претензию выражая явную. но господи, кто такой курсед, чтобы понять это? то ли полный идиот, не понимающий ничего, то ли конченный просто уебан, который даже извиниться не может словами. акума даже не знает, что выбрать. — че приехал? пытается в голосе спрятать обиду-злость, но получается слишком плохо. настолько плохо, что даже курсед своими глазами карими глядит удивленно. на его лице только сложность и не понятие того, что сейчас происходит, а акуму рвет. акуму разрывает, потому что он сам не понимает, что делать. что-то сказать? поднять тот вопрос? обсудить то, что у курсед шансов выжить в разы больше, чем у самого акумы? к тому же, какого хуя акума вообще должен работать его психологом? блять. — да так просто, — специально слова тянет, чтобы время так же растянуть и придумать что-то стоящее. акума почти видит сквозь карие радужки, как крутятся шестеренки в голове чужой. — дома скучно, идти куда-то самому лень. один хуй ты дома валяешься, так что, либо с тобой дома, либо тащить тебя куда-то. че выберешь? — сходи нахуй, мужик, — вздыхает устало акума. или четыре часа сна вместо пятнадцати так сказались на его эмоционале, и он кроме злости остаточной уже к другу ничего не испытывает, то ли реально внутри обида разгорелась до масштабов «выгнать-забить-забыть». первое выполняется уже, вроде как. — просто блять пошел нахуй. без объяснений почему, просто приказ-жалкая-просьба-выйти. руки как у куклы безвольной падают, да и вообще не двигаются потом, когда акума к себе в комнату бредет. не смотрит и не вслушивается, что там курсед делает позади него. взял куртку и ушел или за ним тихо следует — да уже и похуй как-то. он уверен, что хоть какого-то намека на слово «прости» не услышит, поэтому просто должен отойти от всего этого. просто дать времени унять самому эту тупую дрожь, боль, разочарование в себе, как в ебучей тряпке, и курседе, что не может просто переступить через себя. дверь за ним закрывается и акума сползает по ней вниз. слышит, как хлопает еще одна, но точно не входная. вроде разочарование должен испытывать, ведь курсед остался и продолжает капать на мозги своим существованием, но почему-то радуется, что тот хоть сейчас не кинул его. все-таки курсед за стенкой и курсед в другом конце города два разных состояния, поэтому первое даже лучше. лучше, даже если прямо сейчас его пожирают изнутри демоны. откидывая голову назад и глядя в потолок, он думает только о том, что нужно было сериал досмотреть, а не нервотрепками заниматься. хотя, теперь можно скинуть на курседа задачу заказать доставку и помыть посуду. через нытье тот согласится даже, но кое-что было еще. ебучее громкое сердце, что херачит по грудной клетке до боли в висках и ощущения, что нет звуков больше в мире, кроме него. то ебучее приятно-больное-страшное, когда трясутся руки как у старости больной, когда каждый стук слышен в любой части тела и кажется, что сердце гонит кровь не где-то слева в груди, а прямо в глотке. голова кружится, глаза сами закрываются, потому что теряется фокус. через минуту-полторы проходит, и как же рад акума, когда может шевелить нормально пальцами, а не будто в каком-то трипе, что те не слушаются. все проходит. и даже сердце стучит не так уж и громко, просто нормально, как у обычного человека. только вряд ли обычные люди настолько абстрагируются от внешнего мира, что иногда в дрожь кидает только при разговоре с человеком. учитывая, что человек этот настолько блять все видел в акуме, и радость его, и страхи, и боль. все блять, но акуме до горячки страшно все равно иногда. это ебучее чувство, что в какой-то момент все закончится, оборвется, как чья-то нелепая-глупая жизнь, и тогда закончится и его. это страшно. это блять больно. держась все еще холодными потными руками за гладкую дверь и чудом не соскальзывая обратно, он поднимается. встает на ноги, которые слегка покрываются «колючками», каждое движение словно тысяча иголок, но акума доходит до кровати. доходит и валится прямо в нее, доходит и просто забывается в момент. забывается беспорядочным сном. в таких снятся даже не кошмары, в них просто что-то ненормально-неадекватное, чего в жизни точно не будет. после таких снов, какими бы страшными по морали они не были, акума просыпается уставшим, но сюжеты его уже не трогают. и пусть сон снова будет беспокойным, все равно ничего страшного. или страшно тут только то, что акума совсем на себя забил? где-то в квартире все еще бродит курсед, хозяйничая, но акуме уже все равно. тому не пять вроде, поэтому вряд ли побежит пальцы свои тонкие совать в розетку или конфорки у плиты раскручивать. хотя один хуй плита электрическая, но кто этого долбаеба знает. точно уже не акума. ему начинает казаться, что вообще ничего не знает. ни о себе, ни о курседе, ни о том, что будет. хотя, он же не бабка-ведьма, в будущее смотреть. лучше в темноту, что закрытые веки показывают, а потом в какие-то размытые силуэты во сне, чтобы те его посмешили и развлекли, а потом забылись. *** акума хоть и расстроен немного и совсем капельку обижен, но все равно только в одном наушнике сидит, чтобы вторым ухом чуть что, так сразу услышать. и не ошибается, потому что ближе к вечеру, когда уже стемнело полностью и только фонари остались гореть, к нему в комнату стучатся. три раза, тех самых банальных-блядских, и в этот раз курсед действительно ждет ответа. даже если это будет «пошел нахуй», то просто уйдет. или под дверью останется как пес брошенный сидеть. да как так-то блять?! если акума пострадавший от чужих болячек-загонов-приступов, а бедный-брошенный все равно курсед? но акума лишь хмурится, раздумывая пару мгновений. конечно, сначала он хочет послать теперешнего снова-сожителя, но потом заставляет себя сказать нормальное: — заходи. но для этого в руки лицом зарывается, пальцами кожу под глазами тянет, чтобы только мыльную картинку видеть. вот бы всегда ее видеть, так даже легче. даже людей не увидишь, только вот в доту играть не удобно, не видно нихуя. и то ли вард, то ли башня падает сложно отличить, хуйня размытая. поднимает обратно взгляд, оборачивается зачем-то, на дверь глядя. вздыхает замученно. а еще заставляет себя не оборачиваться потом, когда дверь откроется, чтобы не выглядеть разбито, потому что по нему вся эта ситуация бьет до сих пор. даже не бьет, сразу пиздит арматурой. курсед молчит. тихонько заходит, закрывая за собой дверь и акума слышит лишь, что тот на кровать его лег. как обычно, так, бывало, стоило акуме начать стримить раз в месяц на прошлых квартирах. тот часто приходил, ложился на кровати, и просто смотрел. иногда акума не замечал, как тот приходил, уходил, а потом снова возвращался. было неожиданно и даже пугающе стрим заканчивать, оборачиваться и видеть спящее тело, которое в неестественной позе уснуло. поджав ноги, спрятанные под штаны широкие, что те аж казались просто спичками. руки под голову спрятав, даже не взяв подушки. закрыв лицо волосами взъерошенными, грязными, такими не расчесанными и просящими либо привести в порядок, либо сжечь, чтобы так же ярко горело, как был когда-то тот кроваво-алый, невымытый еще с запутанных прядей. уснул прямо на одеяле, забыв, что им вообще-то накрываются как раз-таки. иногда акума будил его, отправляя в комнату. иногда просто плед снимал со своего кресла, потому что тоже мерз много и часто, поэтому даже стрим вел тупо укутавшись по живот в согревающую тканью. и курседа им накрывал, ложась рядом. только вот через пару часов рядом была лишь пустота и сбитый край постели, стоило провести рукой. тишина режет ножом, самым острым. прямо по ушам, по тонкой коже шеи, а потом по сердцу. странная довольно траектория, однако боли от нее, что акума почти воет. но не смеет оборачиваться, только наблюдает издали, как за животным хищным, непредсказуемым, что либо в ответ сейчас напасть может, либо голову подставить примирительно-покорно, чтобы почесали. или отрубили. сейчас курсед себя сам привел, чтобы услышать одно из двух. и акума, несмотря ни на что, по-другому уже не может поступить. — ты не отвечал мне неделю, хотя читал все сообщения, — сообщает так словно о погоде говорит, незатейливо, с какой-то скрытой обидой. акума хочет и те голосовые упомянуть, но решает, что действительно забудет. — «блять да как я это забуду?!» — спасибо за тотальный игнор, было круто. когда курсед не отвечает, не читает и пропадает это еще хуйня, акума даже не задумывался о нем беспокоиться, по крайней мере не так часто. но когда сообщения в течение пары минут двумя галочками хвастаются, но без ответа остаются несколько дней, акума не понимает. не понимает, поэтому и принимает расстроенно-озлобленный вид. хоть какая-то часть мыслей и о том, что у курседа истерика была. опять. слышится только вздох тяжкий, надорванный. как будто курсед уже за него себя успел потрепать, поэтому такой уставший. акума не смотрит, но какая-то реклама на сайте так вовремя именно на черном фоне. и даже эти ебучие пять сантиметров квадратных дают небольшой обзор, что только подтверждает мысли акумы. курсед выглядит так словно убил себя уже сам. давно, но вонять начинает только сейчас. акума не знает, куда тот смотрит, но почему-то ему тоже становится неприятно. больно. раздражающе больно. а в какой-то момент курсед все-таки открывает рот, хоть и получается у него сказать что-то не с первой попытки. ловит воздух как рыба, что на сушу вылезла по глупости. а потом снова рвано выдыхает. и… — извини. и тут затишье оборачивается ебать какой бурей. а вот акума правда не ожидал. действительно и забыл уже, каково это слышать такое слово с чужих губ. но не до злорадствований. когда курсед извиняется можно уже не объявлять катастрофу колоссального масштаба. это уже пиздец. он не извинялся, когда уезжал от него и спиздил лохана, не извинялся, когда разбил его любимую кружку, а акума обижался еще два дня, не извинялся даже тогда, когда заставил ехать к нему через весь город, чтобы помочь с какой-то тупой херней, а потом забыл на парковке. но, ладно, акума признает, что про лохана тот открутился «ну, бро, я забрал его, чтобы думать о тебе, понимаешь?», только говорил он это беззаботно похрумкивая заказанным маком, пока акума, не получив голосовое, оббегал всю квартиру, думая, что ебучий голубой птенец-хуй-пойми-кого залетел в мусорный пакет и вылетел на уличную мусорку. за кружку акума отделался молчанием, тотальным игнором везде, и даже запертой комнатой. пришлось курседу заказывать такую же кружку, а потом еще одну, более кринжовую, тупую, какую дарят бабушкам обычно, чтобы те посмеялись с глупого рисунка. акума шлет его нахуй дважды, а потом и в третий раз, за каждую кружку и просто так. про парковку предпочитает вообще не вспоминать, как его тогда мужик чуть не принял за наркомана из-за синяков под глазами и лопнувших капилляров и длинных рукавов свитера, а ведь акума весьма вежливо попросил вызвать такси, так как собственный телефон решил отключиться в отсутствии хоть единого процента заряда. курсед не извиняется. это уже правило было, потому что обычно он заглаживал вину не через слова. хотя говорить через рот сразу же это тоже неплохой скилл по жизни, да только он у них вкачен отрицательно. поэтому если и вылезает, то только сплошным потоком, от которого бы спрятаться и не-видеть-не-слышать-не-чувствовать. — у меня сил реально не было, вот не пизжу. а вообще я…— сглатывает, акума только замечает, что голову опускает еще ниже. — я боялся. я боялся твоего осуждения. я боялся признаться себе, что нуждаюсь в тебе. ты уехал, когда мне хуево стало. я чуть паничку опять не словил, а потом…— смешок пропускает истерический, но акума понимает о каком «потом» он говорит. об этом «потом» у него и самого вопросов куча, но не спешит. если курсед скажет сам, это даже легче будет, чем вытягивать все по ниточке. — а потом я сделал совсем не то, что должен был. так что да. извини. вау, даже дважды умудрился извиниться. это уже тянет на то, что завтра случится апокалипсис. — да ладно, — хмыкает акума, снова от нервов начиная какие-то приложения свернутые открывать и обратно возвращать, просто чтобы хоть что-то сделать. ну не поворачиваться же ему сейчас, не говорить же нормально с курседом, не пытаться же решить его проблемы, правда? нет, конечно, никогда такого не будет. когда блять было такое, что что-то было у них нормально. по здоровому. — это нормально вроде, — оказывается тут даже какая-то мини игра есть, — выговариваться. и сам себе не верит. а молчать что-то совсем некомфортно становится, настолько, что акуму это начинает душить. у самого мозг не работает, даже та искренняя часть, что обычно хуйню предлагала, по типу «лучше поговорить, решить словами, нормально, что беспокоит». ничего. просто пустота. и курсед тоже, в себе замкнулся, сидит и палит куда-то в астрал, который сам видит только. может, с демонами в голове разговаривает, которые у него точно есть. может, те и подскажут, что в таких ситуациях выбирать, кроме окна, веревки и мыла. — у тебя, кстати, даже тараканы повеселись, — пытается улыбнуться курсед, судя по голосу. такому замученному, и у акумы мысль закрадывается, спал ли тот вообще. ну, хотя бы один раз. потому что вполне в духе курседа приехать там, не спав дня два, а потом уебаться в обморок, уснуть на кухне, или убежать в ванную, потому что резко лопнули сосуды в носу и кровь хлещет будто там огнестрел. — в холодильнике пусто. акума даже не против, кстати, если сейчас они снова все забудут, просто съехав на дурацкий разговор. да, это по-уебански, но что еще-то сделать. — доставка умерла, я выкинул ее. думал заказать что-нибудь вечером уже, один хуй питаюсь хорошо если два раза в день. пока акума думает, как продлить разговор и вывести его в нормальное русло, курсед снова решает за него. — так го в магаз сходим, — предлагает. только в голосе его что-то новое слышно. воодушевление? или как это назвать, акума не знает, но тот точно из состояния «пиздец все хуево блять только посмотрите на меня» просто в «не так уж и хуево, но пиздец» перешел. — вместе типа. а еще акума не понимает слегка, зачем это уточнение. или это скорее просьба? такая ненавязчивая, нативная, что на нее так и хочется согласиться. — ну, — кто акума такой, чтобы не повестись. к тому же там же пусто, в холодильнике. да и можно было бы за курседом посмотреть, присмотреть. эта ебучая привычка, которая сохранилась с последнего переезда, когда курсед был весь на нервах почти каждый день. тогда он тоже пил таблетки, но те хоть помогали. и выписаны были врачами, поэтому у акумы вопросов не было. поэтому он и наблюдал за слоняющимся туда-сюда телом, что либо хотело сделать что-то невообразимое, либо не знало, что делать вообще. — давай, погнали. ты на чем, тачка? такси? — такси, — кивает. — она ща в салоне, закинул на пару дней, по хуйне. и вроде бы определились, что делать будут, да только никто не спешит дергаться. акума не особо удивится, на самом деле, если они и до ночи не соберутся даже просто в коридоре. совсем не удивительно. но курсед вдруг снова умудряется вывести в разговор. — в этот раз у меня с собой ничего нет, поэтому, — видимо, тоже вспоминал те ситуации с кружкой или лоханом. после последнего, кстати, курсед тоже привез ему какую-то плющевую дичь, упоротую до невозможности, но, когда было по-другому, — можешь юзать вместо игрушки меня. че ты там делал с ними? — даже шутить пытается, вызывая у акумы улыбку слабую. — спал? носил как девочка вместо ребенка? — пиздил. курсед только громче фыркает. наверное, не ожидал. а может, наоборот, именно на это и рассчитывал. только вот что одна веточка сделает другой? иногда курсед думал о том, что им бы с акумой конфликты решать либо на ножах, либо в лобби на пуджах, чтобы интереснее было. — долбаеб блять, — выдыхает акума, вынимая второй наушник. наводит мышкой на крестик, закрывает все программы. а потом разворачивается. только в этот раз разворачивается не потому, что не сдержался, а потому, что вроде как осознал. и вроде как… готов? в карих глазах действительно раскаяние. курсед смотрит как собака побитая, еще бы ушки спрятанные под волосами были, поджатые. и руки-лапы, сложенные на коленях, как школьник провинившийся. без очков солнечных, глаза скрывающих, даже волосы заправлены кое-как за уши. такой весь открытый, действительно печальный. а в зеленых страх. страх, что он опять проебал что-то важное и может снова, потому что просто «забудет», как просил его курсед. — ты хуесос блять, — поджимает губы дрожащие, пока кидает несчастный наушник об стол со стуком громким. смотрит на курседа, тот в ответ. и вроде бы во взгляде обоих сложно все прочитать, от недоверия и сожаления до трепета и надежды, прощения. — гандон. и знаешь что? подходит ближе, останавливаясь совсем рядом. смотрит вниз, пока курсед внимательно глядит на него вверх. и вроде бы акума должен выглядеть яростно-грозно, да только наоборот выходит, смешно и грустно, но оба уже слишком настрадались, чтобы за такое рофлить. у акумы вид не менее побитый, чем у курседа. жизнь пиздила по очереди, а сейчас дала палки в руки им двоим. либо умри, либо убей… — еще раз ты так сделаешь, — вздыхает так же рвано-надрывно. а потом не удерживает улыбки сумасшедшей, но нервной и неуверенной, — у меня у самого блять паничка случится. и че мы как два овоща будем лежать и плакать? …либо сложи палки, подожги и сделай костер. сядь рядом и грейся. акума ответа не ждет, хотя курсед уже открывает рот, чтобы снова попытаться сказать что-то. только не успевает. его за плечи хватают резко, дергано, и к себе тащат. в какую-то секунду просто замирает, едва рот приоткрывая. то ли от шока, то ли все-таки собирается сказать что-то. только вот почти вынужденно прижимается в ответ, почти до боли впиваясь в чужую спину, пока акума судорожно выдыхает ему в шею. уткнувшись носом, душа кольцом рук, что почти змеи сжимаются, почти душат. но курсед думает так безнадежно-уверенно, что если это акумовские руки, то даже не жалко отдать свою жизнь. кладет голову на его шею, почти сажает на свои колени, даже без какого-то подтекста, просто продлить это ебучее-трепетное касание. но акума еще чудом удерживается на ногах, хотя курсед чувствует, как дрожит чужое тело. такое маленькое по сравнению с собственным, может даже чуть сильнее по физической силе. хотя на них обоих посмотреть можно и сказать, что когда-нибудь от собственного чиха откинутся. и иногда, особенно сейчас, у объятий есть свойство восполнения. восполнения радости, трепета, самых светлых чувств. курсед не силен в этих самых чувствах, поэтому сжимая в руках чужие ребра, думает о том, что это как взять руну регена. и пока кольцом акума обвивает его шею, желание жить и смысл жизни восполняются до последних миллиметров шкал. *** сигареты вновь делятся одни на двоих, курсед только усмехается, когда акума достает из карманов зипки пачку слишком знакомую. его же пачку. — ты сам забыл, — отвечает на немой вопрос. — ладно. пока тот выбирает две сигареты, курсед окно открывает. полностью, чтобы посмотреть вниз, вытянувшись за подоконник на половину, получив осуждающий взгляд. щелкает колесико зажигалки, огонек едва ли мгновение освещает балкон, лишенный других ламп. и акума выдыхает горький дым, пока курсед повторяет за ним каждое действие, забрав у того из рук свою сигарету. — прости, — тихо, почти шепчет. голова опушена покорно, теперь на отсечение он позволяет отдать собственную. не видит, как удивленно глядит курсед на него, в который раз за день, едва донеся до рта сигарету. — за то, что я сказал, когда ты пришел. да и за все остальное в принципе тоже. те голосовые, — он поднимает глаза, встречаясь с карими. такими внимательными и волнующимися, — я… не хотел думать о них больше вообще. когда ты пропал и не отвечал, я просто не хотел верить, что ты… ну…— курсед как собака побитая выглядит. и смотрит так же. — я боялся. потерять тебя. как в том дебильном шоу, где актеры на одну буквы должны слова говорить. и вот они полчаса вспоминают слово, а потом раздаются овации, ебать, додумались. только у акумы весь алфавит в распоряжении, но слова он выдает так, словно вспоминает о каждом по минуте. слишком сложно разговаривать ртом иногда, особенно серьезно. особенно, когда надо не проебаться по-крупному. — у тебя же еще куча людей есть, кроме меня, а если тебя не будет, то я останусь один, — глаза в глаза, почти что не дрожаще все-таки говорит акума. только губы успел почти полностью в кровь искусать, пока собирал из букв слова, а из тех предложения. сигарета отчаянно тлеет, зажатая между пальцами, акума ее скорее просто для уверенности держит. — я просто не хочу потерять тебя. отчаяние и потерянность. они накатывают волной, под которой только если и утонуть, это не серфинг, да и у акумы кроме себя деревянного больше досок нет. эту волну не приручить, только лечь под нее. только цвета она как глаза напротив. и соленая, горькая, как молчание, повисшее между ними. руки сжаты в кулаки, акума покорно ждет ответ. и либо он сейчас услышит, что ебать хуйню сказал, какая-то курседу разница, что там он чувствует. сам же сказал, что у него много людей, акуму слишком легко заменить. но… — я не буду. непонимание и страх. — что?.. — я больше не буду, — глаза в глаза. снова. сигарета летит в окно, оставаясь на миллисекунду огоньком в темноте. — я больше не оставлю тебя. делает шаг вперед. надежда. кладет руки на плечи, за тканью толстовки спрятанные. вера. — обещаю, — теплым воздухом на щеке остаются слова. тепло. настолько, что даже на холодный ветер плевать становится, пустую оболочку тела согревает чужой взгляд и дыхание, а внутренности что-то более трепетное. вместо крови течет уют, тот забытый, из того времени, когда все было хорошо. и это дает призрачную уверенность в том, что завтра будет чуть-чуть легче. он и свой окурок кидает в свободный полет, руками хватаясь за шею чужую. пока курсед, согнувшись в три погибели, стоит и держит его под лопатками, акума медленно кладет руки на плечи, едва становясь на носочки. чувствует, как теплый нос щекочет ему где-то между шеей и ключицей, как выдыхает курсед куда-то туда же, разгоняя шумным вздохом мурашек по коже. тот шепчет что-то в ухо, что-то снова ебучее-трепетное, что заставляет сердце брать новый разгон. от таких слов что-то внутри согревается, горит. и становится так хорошо и легко.