Горькие цветы нашего яркого лета

Город мёртвым левиафаном лежал. Город — китообразный, с большим телом и хвостом-придатком — дорогой, выводящей во что-то вроде деревни, раздваивающейся от дороги на две улицы, и оттого делавшей город похожей на кита уже абсолютно: большого серого кита, тело которого облепили флюоресцентные рыбки окон человейников, которые иногда вспыхивали и вновь потухали. Беспорядочно, путано, аритмично… Кит бы выброшен на берег — рядом не было ни дорог государственного значения, ни морей и ни рек, по которым могли бы сплавлять товар или возить туристов, не было красивых мест, лесов или важных исторических зданий, не было даже аэропорта — и только машины эритроцитами пульсировали по городу, да и они были абсолютно серыми. Кроме них транспорта в городе не было: либо ноги, либо четыре колеса, которые не купить, ни починить было почти негде — а единственная автомастерская города большую часть дня пустовала. Всё двигалось медленно, коматозно, нехотя и как будто насильно кто-то тянул за буксирные нити людей — на работу, машины — по дороге, облака — по небу… И только сердце Кей билось само. Само, что было само по себе дико, и кроме того — билось яростно. Совершенно яростно и неукротимо. Она шла и чувствовала, что не попадает в городской темп, в городской ритм, что создаёт асимфонию — каждым шагом, каждым ударом сердца. Старый громкоговоритель, повисший опавшим флагом на столбе-плавнике хрипнул навстречу Кей, когда она вышла в центр города: — Сердцу тревожно в груди… — и Кей, кратко остановившись, кивнула исподлобья на голос: тревожно, да. Но бывало и тревожнее. В детстве — во время грозы, в юности — в прыжке от собак, и вот, совсем недавно, утром сегодня совсем — когда она решила пойти не на пары, а в единственную автомастерскую города. Но тревожно было почему-то… Ну. Не от этого. Не от факта прогула, не от самого претворения в жизнь этого не очень хорошего плана… От чего-то другого. А отчего — Кей шла, и сама понять не могла. Она специально надела всё серое. Терпеть этот цвет не могла, а одеться пришлось — это было её жертвой на алтарь удачи. А удача, Кей чувствовала, ей сегодня зачем-то будет нужна. До мастерской она прошла серо, бессобытийно, и вошла в неё также — без чего-либо произошедшего. Ей одновременно хотелось и не хотелось этого, и чувство напоминало такое же, но школьное — после сдачи экзамена, но до выставления оценки. И вроде одновременно хочется сразу узнать оценку — и вместе с тем страшно увидеть что-то ужасное, что-то перечёркивающее все труды и бессонные ночи… И вроде потом хорошо, что не знаешь пока оценки, а вроде и страшно в её ожидании. Что-то подобное гложило Кей и сейчас. И потому, войдя, она слишком рано и быстро сказала: — Привет. Шиничиро, стоявший к ней спиной, обернулся и даже руки убрал с капота машины. Во взгляде его светилась готовность помочь. — Привет. Кулон сломался? Я вроде делал крепко, но давай, починю… Он сделал шаг к Кей, и она схватилась рукой за кулон. Слишком быстро, пожалуй — и оба они замерли. Шиничиро — испуганный резкостью движения Кей, и она, испуганная тем же. — Нет, он… в порядке, — Кей разжала кулак, и в приглушённом свете бесцветного солнца блеснул кулон: две скрепленные между собой открывашки от банок с газировкой. Вместе они образовывали сердечко.

Они выпили эту газировку вместе. Сидели и пили, каждый по жестяной баночке, она — со вкусом лесных ягод, которые не видела никогда в жизни, он — со вкусом крем-соды. Кей попробовала у него, и эта крем-сода была явно вкуснее других. «Наверное, технологию производства изменили», — подумала Кей. И отсмеялась на неловкое замечание Шиничиро, что раз сначала пил он, а потом пила она, то прикосновение к одному и тому же месту на банке губами можно считать за поцелуй, ведь да? Он намеренно хорохорился. И был оттого ещё более нелеп — и как-то по-особому мил. Кей отшутилась, и всё вернулось, кажется, на круги своя. А потом Шиничиро сделал из открывашек на банках сердечко, снял с шеи тонкую серую цепочку и надел кулон на неё — и передал на прощание Кей.

Кулон получился серым, как город, но формой и живым блеском выделявшимся на фоне гранита, дыма и чего-то ещё, что переполняло сердца остальных людей в городе.

Пока им двоим было весело. Пока им двоим пыльный закат казался ужасно красивым.

— Нет, он. в порядке. Я просто решила навестить тебя. Ведь можно? — Эм… А у тебя разве сейчас не пары? — Сейчас — нет, — солгала Кей. И мысленно уточнила — Неорганика. — А потом, значит, побежишь всё же учиться? — уточнил Шиничиро, отходя к машине, и недоверчиво поглядывая на Кей. Она улыбнулась. — Не-а, я сегодня свободна, — и продолжила про себя: Биохимия, Матанализ, Химия высокомолекулярных соединений… Шиничиро снова посмотрел на неё, стоя полубоком, и кивком головы пригласил подойти поближе. Кей без особых колебаний подошла. — Как думаешь, что тут может быть не так? — спросил Шиничиро, указывая Кей на обнажённое тело машины. Кей даже немного оторопела. — Как вариант, то, что ты спрашиваешь это у студента-химика. — Ну, — Шиничиро почесал затылок, смотря на внутренности капота с каким-то таким заёбанно-печальным выражением, что Кей сменила шарашенный взгляд на сочувствующий. Перемены той, правда, Шиничиро не заметил, но предположил: — я слышал, что новичкам везёт. Незамыленный взгляд, всё такое… Смелые предположения. — Он помедлил и обернулся на Кей с ожидающими глазами. — Химическая шутка будет? — Нет, химической шутки не будет, — хмыкнула Кей. — Но будет смелое преположение. — М? — Что, если проблема не сверху, а снизу? Ну, не знаю, что за проблема, но может стоит попробовать поменять точку зрения? Нас так одна преподавательница учила, — добавила она, чтобы хоть как-то оживить оцепеневшего в раздумии Шиничиро. Тот вздрогнул — ага, подействовало. — М, предположение, да… Более смелое, чем верное, я бы сказал… — Ты даже не попробовал, — урезонила Кей. Шиничиро пожал плечами, опускаясь и подтягивая к себе специальный «коврик на колёсиках», предназначенный для более удобного перемещения под машину. — Да, так я собираюсь… Но раз ты так уверена, то давай со мной. Мы тут оба поместимся, — Шиничиро похлопал рукой по «коврику» и лёг на спину. — Я не уверена, я просто пытаюсь тебе помочь, — справедливо заметила Кей, ложась рядом. Тесновато, и слишком плотную друг к другу руками. Ну, что ж. Шиничиро толкнулся от земли и свет быстро мелькнул перед глазами Кей. Только что было светло, и вот она уже в абсолютной темноте под тускло блестящем сквозь слои пыли пузом машины. Провода обнажены — и напоминают странное сплетение длинных, голых от чешую змеиных тел, переплётшихся между с собой в странный символ… чего? — А учительница чего? — Что? — вздрогнула Кей от неожиданного вопроса, и тут же подумала, что движение наверняка передалось и Шиничиро… Неловко. Но, в конце концов, это он неожиданно спросил что-то, звучащее так неловко неуместно, а не она… — Учительница чего вас этому учила? — явно смущаясь всё больше и больше, повторил свой вопрос Шиничиро. — Учительница физики, — ответила Кей и они обы надолго замолчали. Потом послышался скрежет и Шиничиро, похоже, достав гаечный ключ (отчего-то любимый его инструмент, как случайно вспомнилось Кей), стал возиться с деталями обнажённого машинного нутра. Кей всё также ничего не видела. Только резко-черное, со слабыми металлическими бликами. Очень, очень слабыми. Она повернулась в ту сторону, где должно было находиться лицо Шиничиро. — Ты что-нибудь видишь? — Ага, — два блика моргнули. — Многое. Кей хмыкнула. Наверное, не видит ничего, и возится наугад. Не то, чтобы она как-то принижала способности друга, но в такой темноте. Нет, это просто невозможно. — Например? — Например, — Кей почувствовала, как сильные, немного липкие (машинное масло, да) пальцы обхватили её руку за запястье и стали прикладывать к разным холодным, металлическим штукам наверху, — вот это редуктор переднего моста, вот это, — рука переместилась ниже и вбок, — коробка передач, это, — ещё ниже, — каталитический нейтрализатор отработавших газов… — Ого, очень романтично, — съязвила Кей. Словно не слыша её, Шиничиро продолжил перемещать её руку: — Это — диагностический датчик концентрации кислорода, это — защитный экран, а это, — рука вдруг легла Кей выше груди, почти у горла, — самая красивая девушка, которую я знаю. Оба замолчали надолго. Кей не знала, слышно ли было Шиничиро, как сердце её вдруг затихло, и забилось дробно, дрожаще совсем… Она только смотрела в два изредка мигающих ожидающих блика, также неотрывно смотрящих на неё, как и она на них. Когда Кей почувствовала, что молчание затянулось чересчур, и что-то в Шиничиро начинает меняться с ожидающего на осознающее, она сказала лучшее, что пришло в голову: — А что ещё ты видишь? — Очень красивые глаза. Волосы… — он неловко, с виноватой нотой хмыкнул: — немного в пыли. Ну… Не знаю, если честно… — Он помолчал, и ещё более другим тоном сказал вдруг: — Её улыбку. Очень красивую улыбку. Расцветающую на глазах прям. — А румянец? — спросила Кей, не зная, доверяется она или пытается подколоть. — Румянец не вижу, — серьёзно ответил Шиничиро. — А вот очень красивые губы — да. Кей снова промолчала, и Шиничиро затих, как бы предоставляя ей выбор: отшутиться, оттолкнуться, разозлиться… Кей смотрела на него (вернее, на единственно видимые ей блики глаз) и тихо радовалась, что ему не видно то, как вместе с улыбкой расцветает румянец. Что делать? Отшутиться? Оттолкнуться? Разозлиться? Вспомнить о парах в университете и… — Знаешь… Я о таком раньше не слышала. Ты, как механник, что бы сделал? — Поцеловал бы, неверное? — буркнул Шиничиро. Кей улыбнулась, и вдруг почувствовала ужасную надежду на то, чтобы Шиничиро эту улыбку увидел. — Значит, давай поцелуемся. Тебе виднее ведь, — и даже не вздрогнула, когда его губы легли на её улыбающиеся. Было слегка неудобно. Ей почему-то хотелось смеяться, а Шиничиро отчаянно пытался поцеловать её с какой-то правильностью — непонятной и неподходящей. А потом, вдруг, вместе со звоном упавшего гаечного ключа, Шиничиро взял и поцеловал так, как было удобнее. Неправильно, смеясь и очень, очень искренне. *** Серость первого поцелуя, смазанность — что за чушь. Смазанными и серыми были только полоски на щеке Кей — в порыве чувств Шиничиро положил ей ладонь на щёку, нежно провёл — и отдёрнул в ужасе, вспомнив, похоже, что руки были в пыли и мазуте. Кей, поняв причину, рассмеялась и перехватила руку, вновь положив себе на щеку. Нос щекотало от того, что смеясь, она касалась кончиком своего кончика носа Шиничиро, и ничего не могла с собой поделать — было чертовски хорошо. Как солнечный луч, чуть режущий глаз, щекотка стала дополнением, неотъемлемым и прекрасным, к солнечному дню после затяжной, серо-белой бесцветной зимы. Было круто. Это было чертовски круто. — Надо будет повторить, — пробормотала Кей, не поднимая головы с плеча Шиничиро. — Спи, спи. Они ехали в метро. Сидели одни, совсем рядом. Метро, механизированная змея, нелогично забытая всеми обитателями, наматывала вечные круги под городом — городом, плывущем левиафаном в каждом облаке, городом, светящимся биолюминесцентными рыбками окон человейников, городом, их городом, их прекрасным серым городом для их незаметной и светлой любви. Городом, городом, городом, отражающимся в жестяном самодельном кулоне-сердечке. Городом, городом, их городом…