Горькие цветы нашего яркого лета

У него две руки. Два крыла, и орнитологическим кольцом на каждом темнеют отдельные звенья червонной цепи, тянущиеся из прошлого, и от прошлого потемневшие: кандзи «преступление» и кандзи «наказание». Кей берёт его руки, как поднимает крылья упавшего лебеди — бережно, за кончики перьев-пальцев, и чувствует жёсткость: как режет перо воздух, так резали его руки воздух. Вчера. Сейчас он сидит, прижавшись спиной к холодной, щетинящийся бетонными мурашками серой стене, — они врезаются в его кожу, сквозь толстовку, сквозь куртку, и останутся россыпью маленьких, красных ран… Глаза Ханмы прикрыты. И притуплённо, устало светится в темноте золотая серёжка: как маленькая змея, укусившая его в ухо, и тут же погибшая. Кровь бога смерти — богу смерти. Любого иного она отравит до… Смерти. И вернётся по кругу к тому, из чьих жил вытекла, убив вкусившего. И Кей готова умереть вместе с ним. — Лучше друга мне… не найти, ты ведь знаешь? — почувствовав её касания (а может — в полу-бреду, полу-шаге от потери сознания, — драка его потрепала, как истрепляются лебединые крылья от вспышек охотничьей дроби) шепчет Ханма, не открывая глаза. Кей тихо, измотанно смеётся, и целует края его губ. Кровь его, и сладковатая, и горчащая до судорожно скамкывающегося в самое малое сердца, попадает на язык Кей, когда она облизывает свои пересохшие губы. Кровь бога смерти — богу смерти, и вернейшим его последователям. Сильным, как он, и ебанутым — не меньше. *** — И что будем делать с Майки? — Мы? О, не лезь, его хочу убить я — и убью я. — А если я сделаю это первой? — Кей наклоняет голову на плечо и улыбается. Ловит взгляд Ханмы, и он щурится. — Я обижусь. — Сильно? — Сильно. Очень, очень сильно. Кей хмыкает. Убирает бумагу, — хрустящую, и жирную от впитавшегося в неё масла, в котором жарился завёрнутый в ту бумагу пирожок. Пирожок купил Ханма — «в оплату» за лекарства, потраченные Кей на поднятие его из мира мёртвых. Он знает, как нелегко ей даётся их добывать, знает также хорошо, как и то, что деньги в благодарность она не примет. Значит, пирожок. Её любимый — с мясом. Ханма некоторое время краем зрения наблюдает за тем, как Кей задумчиво смотрит сквозь пирожок на озеро, в котором дымятся кувшинки: маленькие, застывшие в симметричном движении белые костры, как между них клубами облачного пара движутся лебеди, — и как от них не расходятся круги, словно нет ни лебедей, ни воды… А есть только Кей. Которая отламывает вдруг золотящееся тесто, и бросает его лебедям. Облачные птицы, как от выстрела воздушной пушки, разом подаются в стороны. Они движутся прочь в такт кругам, расходящимся от упавшего хлеба, — движутся, не оставляя на водной глади следов. Кей и Ханма молчат. И как в отсутствии слов остаётся лишь уже сказанное, так и на озере в отсутствии птиц остаются лишь блуждающие костры кувшинок. Бледных, печальных и ставших неожиданно одинокими. Последние птицы слезливой в этом году осени покинули их. — Проёб, — констатирует Ханма. — Там птичье мясо, а они ж не каннибалы тебе… — А я и не им бросала, — отвечает Кей, и продолжает смотреть на ртутную поверхность озера. Она чего-то ждёт. Чего-то конкретного, и пока не доступное со-знанию Ханмы. И Кей дожидается. Из прутьев, почти решётчатого переплетение камышовой заросли выплывают движениями плывущих теней от крадущихся существ два чёрных лебедя. Они подплывают со скоротечностью туч, и молниями жалят куски хлеба на воде и воду, на которой те куски лежат, колебаясь, как маленькие лодочки. Кей отламывает и бросает им ещё — и Ханма замечает отличие серебристо-матового цвета, с розоватыми прожилками от золотящегося вида теста. Лебеди выгибают шею, и склёвывают мясо. И словно бы между прочем выбрасывают крылья, хлопают ими, чуть приподнимаясь грудью над водой, вновь опускаются… Ханма успевает разглядеть их крылья. Разные. И совсем, совершенно не чёрные. Крылья первого лебедя черны у основания. Но маховые перья его белы, желтоваты даже: возможно, от влаги, возможно, от невымывшейся крови… Его глаза узкие, желтоватые, он журится ими на Ханму, пока второй лебедь ныряет одной головой, ловя в прямом подводном падении кусочек утопающего мясо. Крылья второго лебедя вспыхивают багровым, недобрым отбликами. Полузапёкшееся, скорее чужое, нежели своё наполнение вен. И Ханма смотри на лебедей-одиночек, на чёрного ангела с белыми прядями маховых перьев, и кровавого ангела с боевыми, тяжелыми от усталости крыльями: когда Кей подходит к воде, они не летят. Она спускается, не поскальзываясь по илистому берегу, вода касается сначала края её подошвы, проглатывает эту белую линию, потом перехватывает по-бульдожьи выше, покрывает щиколотку, — и почти дотягивается до колен, когда Кей приседает на корточки, протягивая руки к чёрному лебедю с белыми перьями. Он смотрит на неё теми же глазами, которыми Ханма наблюдает за Кей со спины. Ханма не делает ни движения, ни жеста сопротивления не выказывает и лебедь. Кей поднимает его с воды, и тут же прижимает к себе. «Тяжёлый», — догадывается Ханма. «И мокрый», — добавляет он, смотря, как по тёмной толстовке Кей расползается тёмное пятно. Оно похоже на то, как растекается кровь от раны. Так она растечётся, когда он убьёт Дракена. Ханма знает это, как знает и то, что никогда не позволит этому пятну растечься по одежде Кей — когда это будет кровь. Он гладит по голове лебедя, с которым вернулась Кей, и который оплёл её шею обнимающим, дружеским жестом. Чисто, исключительно дружеским, — как обнимает её порой и Ханма. Он вдруг понимает, что Кей точно также не позволит кровавому пятну расцвести и на его теле и одежде. Он чувствует, как что-то движется под сердцем, как трепетно подрагивающие на невидимом ветру перья лебедя, начавшие высыхать от воды и, возможно, крови. Ханма хмурится. Он отнимает прильнувшего к Кей лебедя и относит его к воде. Опускает, с бережностью и неуклюжестью — ему не приходилось ещё держать в руках диких птиц. Но зато ему приходилось терять друзей по глупости, по глупой искренности… Перья лебеди-одиночки должны быть мокры. Не должны трепетать, не должны знать поднебесного ветра и его холода. Дружеское объятие должно остаться дружеским. Иначе, — Ханма знает, — никак нельзя. Лебедю место в воде. Жаворонку — в небе. А они с Кей не жаворонки. И не станут. Увы. Никогда. *** У него два крыла. Две руки, и искуствоведческим кольцом на каждом темнеют отдельные звенья червонной цепи, тянущиеся из прошлого, и от прошлого потемневшие: кандзи «преступление» и кандзи «наказание». Кей берёт его за руку, как касаются крыльев мёртвого, дикого лебедя, — с осторожностью, с затаённым дыханием, с восхищением силой жизни, — потерянной, — и ужасом мертвенности… И чувствует жёсткость напряжённых пальцев Ханмы. Всегда. Он идёт, взглядом упёршись в горизонт: сереющий вечером и колющий перистостью облаков. Лицо его греет холодный свет, в уголках глаз что-то теплится. — Ханма? — М? — Наклонись, — улыбается Кей, и когда он останавливается и наклоняет голову, она берёт его за вторую руку — поворачивая тем самым к себе всем корпусом. Красивым корпусом, точённым корпусом боевого зверя. Прижимается: лбом к его лбу, соприкасаясь кончиком носа, и ртом, сквозь улыбку, дыша близко-близко, так, что, может, её дыхание ощутимо щекочет его. Губы Ханмы расплываются в улыбке ответной. Где-то высоко, сквозь шум машин и гул проводов ему полу-реально слышатся вспышки звонкой, позолоченной песни весёлого жаворонка, — и со стороны пруда вскрикивают одинокие, кровавые лебеди. Ханма мысленно ищет место: оно среди первых? Или — среди вторых?.. А Кей смотрит в его глаза, светящиеся тёплым, расплавленным от внутренней теплоты (или жара?) золотом. Набирает сил, и одним выдохом спрашивает, всё движение слов вложив в шутливую небрежность: — Можно я тебя по-дружески поцелую? — По-дружески? — переспрашивает Ханма. Он что-то решает про себя. — По-дружески — можно. Кей целует его в уголки губ, и смеётся. Отстраняется. Ханма, пропустив секунду, нагоняет тут же: кладёт руки на плечи Кей и притягивает её обратно, прижимаясь лбом к лбу. Ладони его — как тяжёлые, мокрые крылья, под которыми спокойно и сильно, доверительно. — А можно… Я тебя по-дружески приглашу в кафе? — О, я, не… — начинает было Кей, но что-то вздрагивает в ней осознанием, глаза вспыхивают и она, смеясь и чуть щурясь, перебивает саму себя: — Только по-дружески! — Хорошо, — выпрямляется Ханма. В глазах его поёт жаворонок. Рука его — лебединой шеей обнимает за плечи Кей. Рука его… Его правая рука.