Горькие цветы нашего яркого лета

Едва преступив порог школы, Кей отряхнулась, как собака. Ноги хрустели и болели, как жаром снедаемые, и Кей стояла так, как замерла войдя, ещё некоторое время. Пока из оцепенения её не выцепил смех. Она чуйкой охотничьего пса, ловящего на лету соприкоснувшееся с телом направлении ружейного дула, шагнула и выпрямилась. Беловолосый парень в чёрной маске, прикрывающей нижнюю часть лица, смеялся глазами в её сторону, а окружившее его пацаны скользили по Кей глазами, как голодные ветра: светловолосый северный ветер, долговязый с выбритыми висками и переводной татуировкой дракона на них — ветер южный, и ветер западный, ветер восточный… И не яркие, но не менее злобные остальные, полу-сторонние ветра. Кей стояла одна. К ней не подошёл ни один человек, потому что мало кто понимал, девчонка она с мужской внешностью и одеждой, или пацан с чем-то слабо выраженным, неуловимо женственным в строгих, универсальных чертах. Её обходили стороной, обошли и сейчас — и только группка озлобленных пацанов резала сверху вниз её силуэт сузившимися, насмешливыми и осторожными глазами, ожидая от неё жеста слабости или — от «вожака» своего, ветра северного с белыми волосами, ожидая приказа из-под чёрной маски, прикрывающей рот. Кей поджала губы, и расправила плечи, позволив пальцам сжаться в кулаки, но — не до побелевших костяшек. Горячими ладонями она надеялась согреть сильно замёрзшие пальцы. А глазами сверлила пацанов, улавливая самое малое движение — от усмешки до попытки спрятать сначала в кулаке, а потом и в кармане разноцветные таблетки с отпрессованными на них изображениями цветов, НЛО и сердечек. Конечно, Кей узнала экстази. То, к чему нельзя приближаться ни в жизнь она предпочитала знать в лицо и в подробностях — исключительно, впрочем, теоретических. Она вскинула глаза на спрятавшего таблетки в кармане, и тот, пересёкшись с ней взглядом, елейным голосом начал, и сквозь чёрную маску Кей почувствовала издевательский оскал: — О, Кей, дорогая, — она мгновенно узнала в манере и тоне говорившего передразнивание одной из учительниц, выделявших способную к её предмету, — химии, — Кей особым вниманием и отношением. — Кей, дорогая, ты не замёрзла по пути к нам насмерть? Какая жалость! Пацаны, окружавшие беловолосого, захихикали, противно, как отражаются всхлипы потерявшегося человека от круга деревьев, обступивших его и единственной помощью готовых предложить лишь смерть и разложение на благо собственным корням. А Кей тем временем узнала его. И вскинулась, взмахом головы откинув выпавшую из-под шапки прядь со лба, и стрельнув глазами, чувствуя, как превращается вся в огнестрел. — Акаши Харучие! — строго окликнула она его и увидела, как от неожиданности блеснули его глаза. Что, не ожидал быть узнанным, думал, получится напасть со спины? Как бы не так. — Неужели, ты способен испытывать чувства только к другим пацанам? Чувство жалости там, — видя, что никто не успевает уловить окончание фразы, Кей снисходительно улыбнулась и нажала мысленный спусковой крючок: — Чувство любви… — Я… — только и смог заикнуться тот, а Кей, победоносно смерив его глазами и уловив момент для того, чтобы покинуть место должного было развернуться там боя (а вернее сказать — избиения), и не попортить репутацию, ускользнула, пока окружившие Санзу пацаны явно перебирали в тугой на подъём памяти своей моменты, которые могли бы подтвердить или опровергнуть сказанное Кей. Спорный манёвр, но — сработавший. А это главное. А та быстро разделась в самом далёком крыле раздевалки, сунула в карман перочинный нож (на всякий — пожарный и самый-самый крайний случай) и поспешила подняться в кабинет. Школьный звонок оглушительно завизжал подстреленным зимородком, и ни Кей, ни пацаны не слышали, как заскрежетали зубы до смерти уязвлённого Санзу. И как одними губами он прошептал короткую и ядовитую мстительную клятву. *** — Кей, дорогая, я думала, ты сегодня совсем не придёшь. Такой мороз, такой мороз… --плеча Кей коснулась ладонь доброй, пожилой учительницы, высокой и сединой прозрачных волос своих чем-то неизменно напоминавшей лабораторную пробирку, полную раствора тепла и доброты, с проявляющимся осадком прохладной строгости при добавлении реагента непослушания со стороны учеников. Кей улыбнулась ей в ответ, и взглядом проигнорировала Санзу, после звонка вошедшего в кабинет — под взглядом учительницы Кей чувствовала себя в безопасности. А вот та не оставила опоздание без реакции: сдержанной, но от того не менее не непредсказуемой. — Акаши Харучие, молодой человек, будьте добры, встаньте. Я несказанно рада, что вы решили посетить нас сегодня, вопреки остальным дням. — Я всё знаю, что надо, мисс, — прервал её Санзу, но Кей не без внутреннего удовлетворения прочитала на опущенных веках его дискомфорт от всеобщего внимания, обращённого на извечного «вожака» в негативном ключе. И тут же — по сморщенной на секунду переносице прочитала осознание ошибки в сказанных словах — но было уже поздно. Учительница, как полярная сова, без лишнего промедления ухватилась за утверждение мертвой хваткой: — О, это воистину очаровательно, молодой человек. Сегодня, — она обернулась к классу, и все выпрямили спины и сделали внимательные выражения лиц, — я хотела освободить вас от конспектирования и попросить Кей показать вам подготовленный её накануне опыт, — у Кей всё похолодело внутри и испуганно забилась мысль: «Чёрт побери, забыла!». Придётся выкручиваться на ходу и своей головой… Или, да, наверное, так будет позорно, но правильно — сказать и признать это перед всем классом. Чёрт возьми, чёрт возьми… — Но раз Акаши Харучие выразил своё желание продемонстрировать своё знание предмета… — Я не… — попытался пробубнить было Санзу, но учительница справедливо заметила: — Как же иначе вы предлагаете проверить ваши позволяющие вам прогуливать мой предмет целыми четвертями воистину блистательные знаний? Кто-то захихикал с задних парт, и Кей узнала смех одного из ветров. И поняла, что признавать неподготовленность никак нельзя. Их хотят поставить вместе. Друг против друга. Это лучшая из возможностей поставить Санзу на место и обеспечить себе неприкосновенность — как минимум, от рук его легко внушаемых приспешников. — Кей, Акаши. Поднимайтесь за лабораторную парту, я хочу, чтобы вы показали, — учительница кивнула в сторону Кей, — подготовленный опыт, — кивок в сторону Санзу, — и свои способности. Прошу. Кей поднялась рывком, в несколько размашистых шагов, — фосфорируй уверенностью, фосфорируй уверенностью, загнанно шептала себе она, не дай им понять, не дай им раскусить тебя… во всех смыслах. — добралась до парты и встала по левую сторону ей. К правой стороне широкого, высокого учительского демонстрационного стола поднялся Санзу, и встал спиной к доске с видом приставленного к стене расстрельной. — Будете тянуть жребий? — предложила учительница. Но голоса «ветров» с задних парт заглушили её: — Санзу! Санзу! Порви её! Покажи им! Давай! У-у-у! Учительница вопросительно посмотрела на Кей, и та искреннее и слегка снисходительно улыбнулась: — Я уступаю. Санзу хмыкнул. Он отошёл от стола к полке с реагентами, взял с неё широкую колбу и несколько контейнеров с веществами. Кей не разглядела их названий, нанесённом на тонкие линии разноцветных сушёных лакмусовых бумажек убористым почерком учительницы, и осталась наедине с ожиданием того, когда Санзу поставит их ближе — так она сможет предугадать его идею, и, следовательно, переиграть и уничтожить. Но он поставил контейнеры далеко, надписями и от Кей, и от класса, и с каким-то недобрым, но непрочитываемым по лицу чувством стал наполнять колбу прозрачной, похожей на воду жидкостью. Заполнив почти до края, он поднял колбу и огласил: — Раствор хлорида олова. Хм, подумала Кей. И проследила за тем, как он взял тонкий металлический квадратик, не больше листа из блока для заметок, и ножницами что-то долго вырезал, вертя во все стороны. Закончив, он обвязал маленькую человеческую фигурку ниткой вокруг шеи, и поднял руку, чуть потреся творением и дав ему имя: — А это Кей. По классу пробежался шепоток. Санзу улыбнулся, и медленно опустил цинковую «Кей» в раствор. Наступила недолгая пауза — и тут, как по незримой команде, которую привык Санзу отдавать своим приспешникам, тело фигурки вспыхнуло сотней маленьких точек, и как лезвия тысячи ноже они стали расти, расти, расти в белые иглы, пронзающие тело цинковой «Кей» и щетинящиеся в пространство. Санзу наклонил голову лицом к Кей, и осклабился, изображая, будто обращается к классу, а на самом деле адресуя это единственному человеку, который заставлял лёгкие сжаться в маленькие угли, и жаром разгорающихся от каждого вздоха — заставляющие глаза гореть злобным, намекающим пламенем. — А это то, что с ней может произойти завтра, если она попробует прийти в школу. Она замёрзнет. Её убьёт холодный ветер и очень, очень колючие снежинки. Намёк был понят догадливым умом Кей, и сердце забилось чаще. Кей знала — она побледнела бы, если бы жар злобы не распалил её щёки — уравновесив цвет лица, и она смогла сохранить невозмутимый вид. Кто-то захлопал — может, приспешники Санзу, может, кто-то не увидевший в этом жестокий намёк. Учительницу Кей не замечала — и ей ничего не пришло в голову, кроме как ударить снова, туда, ударом куда получилось спастись в прошлый раз. Инстинктивное бегство по знакомой тропе… Но заполонившие голову изнутри дымы травы страха и гроздьев гнева не дали ей придумать ничего лучше. Она взяла рядом стоявшие баночки и контейнеры, пододвинула их к себе всем ящиком, в котором они стояли, воткнула, как втыкают ритуальные ножи в тело стреноженного агнца, длинные колбы в подставку для них… Пересчитала взглядом. Семь. Сколько и надо. И начала заливать в каждую по два раствора, оглашая на ходу: — Хлорид железа и роданид калия, — в колбе вспыхнул кроваво-красный цвет, словно ножи-колбы достигли тела жертвенного животного. Обернись Кей на Санзу сейчас, она бы увидела смятение в его лице. Но она вдохновенно, озлобленно-опьянённо продолжала. — Хромат калия и серная кислота, — оранжевый. Класс затаил дыхание. — Нитрат свинца и иодид калия, — жёлтый. — Сульфат никеля и гидроксид натрия, — зелёный. — Сульфат меди и гидроксид натрия, — голубой. — Сульфат меди и раствор аммиака, — синий. — Хлорид кобальта и роданид калия, — фиолетовый. Всё готово. Осталось только… Кей выпрямилась и услышала, что, кажется, класс перестал дышать. Все чего-то ждали, все что-то предчувствовали, как чувствуют звери приближающуюся грозу, и скрывают своё существование, замедляя ритмы биения сердца. Сердце же Кей билось, грохало, как бита с гвоздями по металлическим листам. Осталось только… — И что же это? — подал голос кто-то. — Я думаю, радуга, — ответили ему с другого конца кабинета, и электрический щелчок мелькнул в воздухе, молчанием растёкшись по головам. И — пониманием намёка в глазах Санзу. Оскорбление. Лютое, как северный ветер оскорбление — Кей увидела это, когда подняла ненавидящий взгляд на него. «Сьел?» — звучало в её зрачках. «Сьем — тебя, и этими зубами — перемолю», — ответили ей ходящие по скулам комки вздувшихся желваков. «Тебе пизда. И уже не завтра.» Удар сработал. Но — боже мой, как глупо было полагаться на то, что это… Это… Метафорически, убьёт его? Это и в первый раз, похоже, полоснуло по броне, вскрыв сердечную рану, а теперь, в этот раз… Вновь — туда же. Ведь если в первый раз не убило… Кей сжала руки в кулаки. Ладони горели, а кончики пальцев замёрзли и мелко, пакостно дрожали. Заебись. Попала. — Ну… — нарушил тишину знакомый, учительский голос, нихера не спасающий положение, — Колкостями, похоже, понятными только вам самим, — Кей на секунду вскинула голову и прочитала по глазам: да, учительница не поняла. А может, и правда, не понял никто кроме Санзу? Если он не захочет впутывать в это свою маленькую безумную орду, то у Кей будет шанс победить его раз на раз. — Колкостями, понятными только вам самим, как я вижу, вы обменялись. Ну, колкостями обмениваться и дурак горазд. — по партам пробежали, как мурашки, подхалимские смешки. — А вы сделайте друг другу приятно. Какой-нибудь красивый, добрый химический опыт, — и на вскинувшегося Санзу урезонивающе настояла: — Хороший ученик должен уметь многогранно применять свои способности. Пауза. Долгая, может, пяти, а может и десяти минутная пауза. Они оба, — Кей и Санзу, — судорожно соображали, что можно такого сделать, вот так, «на гора», чтобы удержаться от позора, чтобы сделать — и силой снисходительного жеста в пух и прах разбить противника. Вот так. И — прямо сейчас. Санзу подал голос первым: — Я, значит, продолжу? По очереди… Кей не поднимала голову, соображала и только краем взгляда следила за движениями его рук. С каждой секундой всё отчётливее и отчётливее тяжелел в кармане перочинный нож. Санзу, похоже, из класса одобряюще кивнули. Он выпрямился, подошёл к учительской парте: второй, маленькой, вжавшейся в самый край кабинет, и из-под тарелки, убранной за учебники, достал салфетку. Пропитал её раствором, поднял на руках за края, похоже, суша. Прошло несколько немых минут, и он снова потянулся за ножницами, которыми из цинковой пластинки извлёк силуэт Кей, который подвесил, которые заставил покрыться множеством блестящих игл… На стол легли осторожные белые бумажные цветы. Сразу несколько — Санзу резал салфетку, сложив её заводским способом, в несколько слоёв, и вырезав один цветок, он вырезал и остальные. Белые цветы, белые, как сознание Кей: выжидающая и пустующая равнина, занесённая снегом терпения, готовая в любую секунду надтреснуться цепочками следов бродячих собак, почуявших кровь, почувствовавших близкую добычу. Кей ждала. И боковым зрением наблюдала за тем, как Санзу подвязывает салфеточные соцветия к шпажкам, как заливает в лабораторный пульверизатор какую-то жидкость… Наконец он закончил приготовления. Санзу посмотрел на класс, и поднял руку, в которой держал цветы, и назвал: — Раствор фенолфталеина. Поднял на ту же высоту — на уровень ставшего безэмоциональным лица, — вторую руку с пульверизатором и также произнёс: — Слабый раствор гидроксида натрия. Он нажал на спусковой крючок пульверизатора, множество мелких кристалликов жидкости опали на салфеточные цветы, застыли росой — но лишь на секунду. Потому что в следующую секунду цветы расцвели. Кровавым… Нет, не кровавым — малиновым цветом. Цветы в его руках ожили, зацвели, от тяжести намокшей бумаги дрогнули и прогнулись, опали в середине лепестков — и краями потянулись кверху, живые почти, дрожащие, ярко-малиновые. Кей завороженно смотрела на них, опустив правую ладонь в карман штанов и перебирая, Греч в руках сталь перочинного ножа. Он был тяжёлым, как мысли в её голове. Холодным, как разум… Вспорохом вспугнутой птицы вдруг мелькнуло: у меня в кармане нож. В кармане… В кармане… Она вспомнила разноцветные таблетки с отпрессованными на них изображениями цветов, НЛО и сердечек. И когда прозвучало учительское: — Кей? Что ты можешь сделать значимого для Харучие? — то Кей точно знала, что нужно делать. Она вышла из-за парты, дошла до куллера с водой и набрала стакан, почти полный: прозрачной, питьевой, бесцветной и безароматной жидкости. Вернулась, и протянула это Санзу. Он изумлённо взглянул на неё, губы сложились, готовясь расправиться в издевательскую улыбку — но взгляд Кей скользнул на карман его штанов, и вернулся обратно. Губы Санзу перекосило, и ошарашенные глаза остались смотреть на Кей, пока вокруг них поднимался шум. — Что это значит, Кей, дорогая? Кей улыбнулась. И дала второй, заготовленный ответ, не отменявший первого символа её жеста — как обратная сторона зеркала не отменяет его алюминиевого, отражающего покрытия с другой стороны: — Он попал себе на руку раствором, когда показывал последний опыт. Пусть… Смоет. — Спасибо, — еле слышно, хрипло шепнул Санзу, всё с теми же широко распахнутыми глазами, и отошёл в сторону. Кей победоносно и снисходительно смотрела ему в след. — Ничего не понимаю, — послышался голос учительницы, — Для того, чтобы смыть химическое вещество разве не лучше подойдёт проточная вода? Зачем надо было наливать питьевую? В классе было пусто, когда Кей и Санзу покидали его. Только учительница осталась наводить порядок среди цветов (пока Санзу смывал капли раствора с кожи, Кей успела помыть пробирки и протереть на всякий случай учительский лабораторный стол), и фантомным, приближающимся гулом приближающегося момента звонка гудели опустевшие коридоры. Они были одни, когда Санзу догнал Кей со спины и, положив ей ладонь на руку, виновато начал: — Ты, кажется, была уверена, что я только по мальчикам? Я просто хочу, чтобы ты знала… Что… Ну, что ты ошибалась, — быстро выдохнул он и, не вдыхая, словно боясь чего-то и страшно спеша, прижался губами к её губам. Кей не отстранилась. *** Кей отстранилась. Санзу улыбался откуда-то снизу, и взгляд его, похожий на бельмо полуистлевшей рыбы, туманный и скользкий полоснул по Кей, сорвался, снова добрался до её лица, прищурился, сосредотачивался секунду — и только потом губы Санзу растянулись в улыбке ещё более широкой, чем прежде. Кей была в ярости, но понимала, что говорить Санзу что-то сейчас — тоже, что и пытаться разъяснить химические формулы попугаю. Слова он запомнит, даже, может быть, повторит, но толку не будет — экстази вернее винтовки вышибает мозг. Кей оглянулась. Позади стоял куллер с водой, и она, набрав оттуда воду, прежде чем отдать её Санзу опустила в стакан тонкий лакмусовой лист. Тот расцвёл зелёным, свежим и безопасным цветом, каким когда-то зеленели стебли первых подаренных Кей цветов, когда она держала из в руказ. Подаренных — и кем-то вообще, и Санзу тоже. Кей всегда, с самых ранних лет, с первого столкновения с информацией об экстази точно знала: человеку надо дать выпить воды. А потом вытаскивать к чертям из того места, где он нахватался этой херни. И Кей, сильная, как самый северный ветер, цинковый человечек со стальными нервами и мышцами, перекинула руку Санзу через плечо, потом другую, и подняла его на себя — пока он навязчиво пытался поцеловать её в щёку. Она не отстранилась. Не обращала внимание и, — главное, — просто привыкла. И к поцелуям, и к его тяге к разноцветной наркотической херне и к тому, что она всегда оказывается рядом и вовремя, достаточно вовремя, чтобы подать ему стакан жизненно необходимой воды — как тогда, десять лет назад, в старших классах давно оставленной позади на жизненном пути школы.