Горькие цветы нашего яркого лета

Влюблённый волк — уже не хищник, — первым мелькнуло в голове Баджи, когда он понял, что произошло. Смотреть так долго на другого человека — это не порядок. Это совершенно не порядок: разглядывать, как переливается солнце на его тёмно-каштановых волосах, как эти волосы скользят по шее, оставляя тени на ней в виде сердец: острый край у того места, откуда волос растёт, и половинки — изгиб локона к коже, завиток и этой плавной линии тень. Это что-то совершенно безумное — как Баджи засматривался на его руки, на его жесты, на то, как светится только застывшая кровь на сбитых костяшках этого, другого человека, к которому Баджи не остановимо тянуло, как домашнего зверя на привязи. Баджи не нравилось, чертовски не нравилось то, что какое-то непонятное чувство стоит над ним, и пастухом направляет куда-то, где Баджи не был никогда и чувствовал, далёким, первородным знанием чувствовал, что там всё… Другое. Иное. А значит, — казалось ему, — неправильное. Его, второго, чужого и этого звали Кей. У него были сглаженные, симпатичные черты лица, бойкий нрав и весь он был, как воробей: невысокий, взлохмаченный и запылённый от бега, драк и авантюр, и неизменно, необьяснимо притягательный для глаз. Баджи изо дня в день успокаивал себя: вон, погляди, и остальные на него так смотрят. Внимание — это знак авторитет в лице Кея, это не… Не что-то другое. Вот ещё. Просто, — да, именно так — Баджи завидует. Завидует тому, как этот Кей может, очертя голову, броситься навстречу приключениям, как может послать директрису, злую, как собака, как может быть смелым, громким и неуправляемым. Сила и уверенность — вот что делает человека красивым, — думал Баджи, и снова заглядывался на прищуренные глаза Кея, и улыбался, когда тот смеялся, и был не в силах этому помешать. Вечером Баджи возвращался домой, разными дорогами с Кеем, но иногда, — очень, очень изредка, — сворачивал на ту же тропу промеж высоких, тёмных зданий с отдельными чешуйками закрытых и зашторенных окон, блестящих светом, и шёл, вглядываясь в пыль, наметённой с пустыни: когда-то там было море, а теперь оно высохло и оставило после себя песочный кратер, серый с золотистыми отблесками. Баджи напоминал себе: он волк, а волк — он как море, а море не волнует мирская суета. Поэтому надо успокоиться, надо думать о вечном и завтрашнем уроке математики, с которой не складывалось… Баджи напоминал себе это, а потом продолжал вглядываться в пыль, по которой часом ранее прошёл Кей — и в тайне от самого себя лилея надежду различить на дороге след именно его кроссовок. Баджи знал этот след. Узнавал по рисунку подошвы, по тому, насколько сильно был вдавлен он в песок, и какое расстояние находилось между шагами. Я волк, настоящий следопыт, — думал Баджи. И представлял, как ветер, несущий в тёмные улицы пыль, ласково рассчёсывал, чуть подкидывая, гребнем потоков своих волосы Кея на фоне синеющиего до черноты в приближении ночи неба. Баджи возвращался домой поздно. Ел мамин холодный суп: потому что поздно пришёл, потому что мама старалась и потому что и правда любил то, как готовила мама. И особенно радовался, когда находил в супе ту самую дольку морковки, вырезанную звёздочкой — такая всегда была в супе только одна, и Баджи жадно отыскивал её глазами каждый раз, и каждый раз его сердце счастливо вздрагивали и… Нет, не сжималось — наоборот, расширялось словно бы и становилось большим и светлым. Баджи радовался, как ребёнок. А потом вспоминал, что также отыскивал сегодня (и вчера, и все, кажется, абсолютно все дни до этого…) в толпе глазами Кея, и как точно также сердце вздрагивало и ширилось, когда он узнавал его черты из сотни других лиц. Баджи злился на себя — ну, что это такое? Как может стоять на одном месте мамин суп и какой-то мальчишка?.. И совершенно не понимал, что всё это объединяет одно большое, многогранное чувство — Любовь. Именно так, смело и с большой буквы. *** Сегодня Баджи, как и всегда вернулся поздно, поел, а потом под окнами нарастающим гулом послышался нарастающий шум человеческих разговоров. Баджи не нашёл в супе звёздочку — но звёздочкой блеснул в толпе звуков голос, голос знакомый и заставляющий сердце вздрогнуть и расшириться, как лёгкие в ожидании вдоха. Он выглянул в окно. Так и есть: снизу, по улице шла толпа счастливых, весёлых ребят, знакомых ему одноклассников (он с трудом узнал их, совсем повзрослевших в ночи и без того смахивающих на взрослых «старшаков»), незнакомых парней и пары девчонок, и Кея — Кея, почти полярной звёзды по тому, как внимание всех было приковано в пути к нему, к каждому его слову, к каждому его жесту. — Эгей! Куда направляется, стая? Кей первым поднял глаза, мгновенно угадав верное направление голоса. А может, подумал Баджи, он знает, где я живу? Узнал по голосу, потому что ходил, и смотрел, в какой дом я захожу и в каком окне загорается свет?.. Да нет, бред какой-то. Кей тем временем улыбнулся и стая, видя, что решает разговаривать «вожак», заинтересованно забуршала куртками, усмешками и полушёпотом. — Я слышал, сегодня будет звездопад. Хотел посмотреть. — А отсюда не видно? — Дома́, — пожал плечами Кей, и скучающе покосился на дорогу. Мол, надо идти, не задерживай. И добавил, скорее из вежливости, чем из какого-то другого чувства: — А на краю пустыни будет хорошо видно. Там, где кратер. Баджи понял. И понял, что это его шанс. Шанс чего, только, он так и не понял в тот момент. — Хочешь, я тебя на машине туда подкину? — Замёрзнем, — заинтересованно, впрочем, осклабился Кей, вновь подняв на перевесившегося грудью через подоконник Баджи светяшиеся, как звёздочки глаза. — Я машину подожгу. «Ого?», «Чего?», «Вот это даёт» протёк по толпе ропот. Кто-то восхищённо, но приглушённо воскликнул: «Хотел бы я это увидеть! Эй, Баджи, возьмёшь и меня?», но Кей обернулся на него с повелительной улыбкой, и мягко скомандывал: — Значит, так, стая (он так вас назвал? Прикольно, мне нравится!). Вы забираетесь на крыши, и ждёте, пока в пустыне загорится большой костёр. А я еду с Баджи и мы смотрим звездопад, греясь у его сгорающей машины. Если он, конечно же, не даст заднюю, — и красивые, ставшие кошачьими щёлочками прищуренные глаза Кея поднялись на Баджи. Кто-то что-то замахал руками, и продолжил гарцевать характером и спорить, когда Баджи сбежал, держа под мышкой пятилитровую банку подсолнечного масла, стащенную с кухни. Он обязательно купит новую. Мама и не заметит… — А это зачем? — поинтересовалась одна из голов отступающей, пятящейся толпы. — Чтоб ярче горело, — Баджи бросил быстрый взгляд на Кея, стоящего спокойно и с лёгкой, хищно-хитрой улыбкой на красивом лице. — Идём? — Идём. Они ехали не слишком долго. В пустыне, у карьера, Баджи съехал с дороги, надеясь, что Кей остановит его, но тот молчал, с той же извечной улыбкой, которая украшало его лицо до какой-то совершенно невозможной степени, смотрел перед собой и не обращал на частые взгляды Баджи в свою стороны никакого внимания. Хотя, конечно же, всё видел. Машина заглохла у самого края отпечатка в земле, где когда-то стояло море. Как след от слоновьей ноги — слона огромного, и полностью испарившегося на горячем ветру. Баджи ещё немного попытался погазовать, но колёса окончательно закопались в песок, и Баджи и Кей без слов покинули машину. Бывший хозяин железного зверя с чувством хлопнул дверью, и пара лоскутов краски свалилось с неё, обнажая и без того лоснившееся облезлым металлом бока. Как старая кляча, погрязшая в грязи и не способна вылезти, машина смотрела на Баджи большими, жёлтыми глазами. Баджи недолго смотрел на неё в ответ, а потом заглушил мотор, и пошёл сливать масло, чтобы облить им и янтарной кровью подсолнухов свою старую, окончательно приземлившуюся «ласточку» и поджечь. Когда он закончил приготовления, Кей уже сидел, подстелив под себя кофту, и наблюдая за небом. — Знаешь, я хотел кое-что тебе сказать… Кей, — начал Баджи. Он не знал, что хочет сказать, чувствовал только, что слова те возникнут именно в момент произнесения, и не мог оценить, насколько опасны они или ладно подобраны… Он только смотрел на затылок Кея. Затылок качнулся — Кей кивнул ему: — Но сначала я. Подожги ещё эти кусты, пожалуйста. Баджи молча щёлкнул зажигалкой за его спиной, — покосился: нет, Кей доверительно продолжил сидеть, даже не вздрогнув, — поджёг сухие кусты, на некоторые, особенно облезлые, воткнул пару перекати-полей, чтобы горело ярче, а потом, обмотав зажигалку ниткой, зубами выдернутой из края рукава, так, чтобы кнопка подачи топлива осталась зажатой и тогда, когда он уберёт палец, Баджи закинул зажигалку в кабину машины и минуту смотрел, как разгорается пламя, как огонь пугливым хищником крадётся, щупая отдельными языками оббивку кресел на прочность, потом смелеет, крепчает и начинает громче порыкивать трескающимся рёвом, наконец обхватывает лапами крышу, перекидывается на неё, и выпрямляется там во весь рост, рокоча и вибрируя пламенной гривой на напряжённом, поющём и направленном в небо горле. Огонь ревел за спиной, и с уютным треском лопались стёкла, опавшие в кабину, шипел песок у колёс и пахло ночью и металлом, когда Баджи вернулся и сел рядом с Кеем, который подвинулся и уступил ему место на кофте. — Так ты что-то хотел сказать? — Да… — слова путались. Баджи не решался открыть рот и позволить произнестись тому, что сложилось у него в голове. — Ну? Не морозься, — Кей обернулся на него смеющимися глазами, и этот взгляд подтолкнул Баджи — но в последний момент он всё переформулировал: — Знаешь… Я хочу поцело… Нет. Вот. Я бы поцеловал тебя, если бы ты не был мальчиком… Ну, сам ведь понимаешь… Баджи неловко хмыкнул. И ещё неуютнее почувствовал себя от непривычного поведения. Он бы замёрз от стыда, но пламя за спиной рычало и грело. — Понимаю, — отозвался Кей, и лисья улыбка его сделало лицо таким, таким невыносимо красивым, что Баджи захотел отвернуться, чтобы не нарушить только что сказаных слов… Но губы Кея двинулись, и произнесли роковое: — Но кто тебе сказал, что я мальчик? Что-то щёлкнуло. Ну да, конечно. Он — идиот сопоставления фактов, и она — независимо от этого, гений маскировки. Ненавязчивой. Великолепной. Баджи удивлённо и восторженно моргнул, не давая себе время раздумать — подался вперёд, коснулся своими губами её губ и… Звёзды, звёзды, бесконечные тропки звёзд и светящиеся их хвосты замелькали в глазах, когда Баджи зажмурился от наслаждения. Они пропустили звездопад. И были счастливы: в пустыне им показалось совсем не холодно.