Домой

      – Не холодно?         – Нет, – он огрызнулся, едва не щёлкнув зубами.         Вечер выдался на редкость прохладный и дождливый для лета. Как минимум, последний раз двенадцать градусов было в мае. К тому же, было очень сыро. Моросил настолько мелкий дождь, что и капель видно не было, а всё же на лице влага неприятно оседала. Её хотелось стереть, но её было так мало, что лицо оставалось влажным. Блондин сначала хотел протереть лавочку рукавом, а потом просто сел на край, откинувшись на спинку расслабленно.         Шрам сидел на противоположном краю. Одетый только в футболку и лёгкие штаны, он явно мёрз, кожа его посинела. Тем не менее, в этом Красный бы никогда не сознался. Тем более Томасу. Клон на него не смотрел вообще. Упёрся локтями в колени и смотрел в асфальт, завесив глаза влажными растрепанными волосами.               Пару минут просидели молча. Том вслушивался в бледный шум туманной мороси и будто не торопился даже начинать разговор. Красный же не пытался уйти. Блондин мысленно считал секунды. Дошёл ровно до ста восьмидесяти. Предположение подтвердилось, будто Шрам даже думал по часам. Это было слегка забавно, но времени подумать об этом как следует не осталось. Красный, резко мотнув головой, посмотрел на него и тут же снова опустил голову, хватаясь за неё и зарываясь руками в волосы. Стал тяжело дышать через плотно стиснутые зубы, сильнее сжимая в пальцах собственные кудри.         – Ты! – всё, что смог сказать Первый, едва не начиная трястись.          – Я мимо гулял. А тебе, кажется, ночевать негде.         – Пошёл ты! – он резко поднял голову. Взгляд его был безумен, а глаза болезненно блестели. Покрасневшие веки не дали Томасу обмануться.         Том, дождавшись, наконец, чтобы Шрам вышел на диалог, вздохнул и снял очки. Стал их протирать, отгибая уголок ветровки. Между тем неторопливо говорил.         – Прости меня. Да, эти слова ничего не изменят, и их тоже не вернут, но мы можем попробовать начать сначала. Оставить прошлое в прошлом. Как смотришь на это? – он не смотрел на парня. Только на свои очки, которые, впрочем, было бесполезно протирать в таком сыром воздухе. Он просто задумчиво вертел предмет в руках.         – Ты понимаешь, что вообще несёшь?! – в отчаянии Шрам был готов выть. Он смотрел на создателя с нескрываемой болью и ненавистью.         – В прошлое вернуться мы уже всё равно не можем. Оно осталось в прошлом. Впереди только будущее.          Красный снова схватился за голову и резко опустил её, сильно сгибаясь, почти ложась на собственные колени. Он содрогался, но глухой влажный воздух глотал странные лающие и прерывисто-каркающие звуки, которые, впрочем, эхом доносились до слуха блондина. Он выждал ровно тридцать секунд.          – Тебе трудно. Позволь мне хотя бы частично этой помощью загладить свою вину за всё то, что между нами было. Я дам тебе крышу над головой и не буду вмешиваться. А там сам решишь, что будешь с этим делать. Но в таком состоянии тебе явно нечего сидеть на улице, – между тем, мужчина незаметно подвигался всё ближе к клону, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Стащил с себя ветровку и бросил её на плечи парня, начиная расправлять так, чтобы закрыла и согрела ослабшее тело.         Красный крупно вздрогнул и резко поднял взгляд на мужчину. Тот, будто этого не замечая, продолжал поправлять на нём курточку. Шраму было невыносимо больно. Нет, не снаружи. Боль пожирала его изнутри. Отравляла всё его существо. Первый каждой клеточкой своего тела чувствовал, как жалобно стучит в груди сердце. Мозг начинал лихорадочно подбрасывать самые разные и мрачные по своему содержанию мысли. Ему было страшно. Страшно снова остаться одному. И сейчас, к своему ужасу, он ощутил нечто такое странное рядом с создателем, будто… Будто вернулся домой после очень длительной и изнурительной прогулки. Будто наличие рядом Томаса было какой-то неотъемлемой частью его жизни, без которой Шрам увядал. Будто ему обязательно нужен был белобрысый очкарик в зоне видимости, чтобы ругаться с ним. Чтобы злиться на него. Чтобы бояться его. Чтобы ненавидеть его. Чтобы колко отвечать ему. Чтобы злить. Чтобы… чтобы быть рядом. И Красный чувствовал себя настолько глубоко разбитым, что был готов рыдать. И вернуться в Бобсок.         – Поехали домой.         Шрам крепко зажмурился и ещё плотнее стиснул зубы, пытаясь проглотить ком в горле. Голову держал низко опущенной, чтобы Томас не увидел его лица, не увидел чувств и эмоций. Красный не был готов сознаться в своей слабости. Ему было до смерти страшно и обидно возвращаться в Бобсок, но он понимал, что снаружи ему не место. Слишком многому его научил этот месяц в чужом человеческом мире. Да, пора было вернуться домой.         Блондин его не торопил. Сам неспешно поднялся со своего места. Одет он теперь был только в серый джемпер и синие джинсы. Дождался, когда клон всё-таки решится сделать шаг. И Шрам сделал этот шаг. Он стиснул кулаки и шагнул в неизвестность, сопровождаемый своим создателем.          Они поехали совсем не в центр, не по той дороге, которая вела к злосчастному зданию, где впервые появился клон. Вместо этого они снова уехали за город. Красный обнимал себя за плечи, сидя на заднем сиденье. Остро хотелось спрятаться. Ещё лучше – не существовать. Сев в машину Томаса, он предал не только своих погибших братьев, но и самого себя. От этого ком набухал в горле, и проглотить его было невозможно. Тело немного трясло то ли от холода, то ли от нервов. Сотни мыслей ураганом носились в голове. Первый был готов кричать, выть и орать, чтобы перестать слышать все эти мысли. Они убивали его изнутри. Все они причиняли ему ещё большую боль. Все они отравляли его. От них было невозможно спрятаться. Красный ощущал так много всего одновременно, что не мог сказать, что именно чувствует. Ему было страшно, обидно, горько и больно, и в то же он злился и чувствовал успокоение от нахождения поблизости Тома. Как будто блондин был якорем. Каким-то очень важным воспоминанием о прошлой жизни, где всё было так просто и понятно, где его никогда не обуревали такие ураганы мыслей и эмоций, где на раздумья о собственном состоянии просто не было времени, где нужно было лишь думать, как ударить, как скрыться, как атаковать, как выжить, как поесть. Тогда всё было легко: они хорошие, а человек за камерой – плохой. Потом был злодей, который пожирал клонов, и союзник, который вытаскивал его из передряг. Или хотя бы старался помочь, чем мог. А потом он перешагнул порог Бобсока и все грани стёрлись. Плохих и хороших людей не стало. Из жизни пропала цель. Пропало всё. И Красный вдруг почувствовал себя в этом мире покинутым. Безнадёжно одиноким.          Они заехали за ворота на участок. Шрам даже не хотел смотреть на обстановку снаружи и, опустив голову, закрывая лицо от дождя, прошёл в дом вместе с мужчиной. Тот пустил его внутрь, помог снять ветровку. Кроссовки парень снял сам. Руки его сильно тряслись. Неожиданно блондин схватил его за запястье. Красный замер.         – Спокойно. Всё. Мы дома. Сейчас погреешься в ванне и переоденешься. Идёт? Тогда я пошёл включать воду.         Несмотря на то, что клон мог остаться и осмотреть дом, он не мог себе позволить любопытствовать в убежище врага. Это было выше его моральных сил. Потупив взгляд в пол, парень следовал по пятам за Томасом, который сначала с вопросительным взглядом обернулся к нему, а потом, видимо, что-то для себя уяснив, продолжил свой путь на второй этаж. В просторной ванной комнате он сразу включил воду, чтобы наполнить ванну. Кроме неё также имелась раковина и стиральная машинка, ещё полки для всякого и закрытые шкафчики внизу. Из такого шкафчика Том достал полотенце и положил на раковину. Сославшись на то, чтобы сходить за одеждой для клона, оставил его одного на пару минут.          Красный, оказавшись в одиночестве, посмотрел на себя в зеркало. Непроизвольно скривился от жалости к самому себе. Он выглядел просто отвратительно. Остро хотелось разбить зеркало, а осколок воткнуть себе в шею, чтобы закончить уже свои мытарства по этой земле, которая своего подброшенного сына явно невзлюбила, а в том, что Шрам не был родным для этой планеты и природы в целом, Первый не сомневался ни единой секунды, потому как своим существованием был обязан создателю в лице Тома. Когда дверь открылась, он резко одёрнул себя, заставляя отойти от зеркала и прогоняя ставшие слишком частыми мысли о ненадобности собственной жизни. Пока ещё у него была голова на плечах и какой-то частью своего мозга он понимал, что сдаться – не выход.         Томас окинул парня тревожным взглядом и положил на раковину стопку одежды, на которую Шрам бросил скептичный взгляд.         – Не смотри на меня так. Думаешь, у меня мало одежды на клонов? Естественно, я прихватил из Бобсок, когда мне Роберт сказал. Сам помоешься как-нибудь? После этого спускайся вниз, поговорим, – мужчина покинул помещение, чтобы больше не смущать клона и дать ему немного личного пространства, дабы спокойно помыться без чужих глаз.         Первый просидел в ванне почти сорок минут. Он сидел в горячей воде, подобрав к себе ноги, и смотрел в точку прямо перед собой. Его жизнь определённо пошла под откос, а он даже не мог сказать, в какой именно момент это произошло. Когда он сбежал из дома Смитов? Когда он сдался и пришёл в их дом? Когда он только вышел на свободу? Когда заявил о своём желании покинуть Бобсок? Когда выжил в день, в который должен был умереть? Когда начал работать сообща с Томасом? Когда выжил и пришёл в себя после комы? Когда впервые придумал революцию? Когда впервые спас собрата? Когда выжил на эксперименте? Когда был создан? Когда что? А с чего вообще началась его жизнь? С капсулы? С пробирки? Со стекляшки с клетками в руках молодого учёного? С бредовой идеи в его голове? А был ли Номер один действительно первым созданным, или лишь первым выжившим экземпляром? А стоила ли вообще его жизнь хоть чего-то, если он был лишь набором искусственно созданных клеток? Он был создан лишь как сосуд для одной из способностей Исходного, не больше, причём способности, которая так и не проявилась: он был абсолютно обычным, разве что цвет глаз поменял, но разве можно это считать способностью? Тогда почему он не поменял его снова, когда захотел? Это была случайность, а не закономерность. Потому Красный не верил в собственную особенность. Её не было. Его единственной особенностью могло быть то, что он не обладал никакими способностями. Это немало удручало. Шрам всё пытался сопротивляться течению, но теперь оказалось, что он никогда не мог противостоять потоку, что он всегда двигался в том направлении, в котором его уносило, никогда не принимал решения по собственной воле и всегда делал что-то, что должен, а не что-то, что хотел. Да и сам уже давно не знал, чего хотел. Оказавшись на свободе, он точно для себя уяснил, что это не было его желанием. Теперь он вообще не мог сказать, чего на самом деле хотел, потому как свобода не принесла ему никакого счастья, вообще ничего хорошего, одни только проблемы. К тому же, он был глубоко опозорен, вернувшись к своему создателю. Вернуться к Тому значило поднять белый флаг и признать свою полную недееспособность. И вышло так, что он здесь. У блондина дома. Он вернулся к создателю и тем самым признал свою полную беспомощность и отсутствие самостоятельности. Шрам устал бороться.          Он с трудом смог заставить себя всё-таки использовать гель для душа и пару раз провести мочалкой по телу. Потом просидел ещё двадцать минут в давно остывшей воде. Том, наверняка, за целый час успел несколько раз подумать, что он утопился, но не приставал к нему с вопросами. Первый всё же смог себя пересилить и слить воду. Только когда сошла вся вода, он посидел и через пару минут поднялся, чтобы вылезти, исключительно потому что замёрз и посинел. Кое-как вытерся полотенцем, едва передвигая конечностями, а после оделся. Когда он вышел из ванной, нашёл взглядом лестницу и спустился. Только теперь обратил внимание на то, что лестница была плиточной, причём белой, да и стены тоже были белые. Дом был обустроен так, что выглядел дорого. Выключатели света и те были какие-то наполовину электронные, вделанные в стену как панель серебристого цвета. Были и похожие панели с чёрными экранами. На первом этаже было светло и очень просторно. Большая гостиная как студия переходила в столовую и угловую кухню. В зоне кухни были окна во всю стену, из которых открывался вид на задний двор с газоном, но Красный в ту сторону недолго смотрел, а потому ничего толком не видел. Он быстро нашёл взглядом Томаса, расположившегося на диване холодного бледно-кораллового цвета. Сразу поднял голову и оглянулся, когда показался Шрам. Затем посмотрел на экран телефона и опять поднял взгляд на Красного.         – Тебя полтора часа не было, я уж думал ты там утонул. Садись.          Том окинул своего нового сожителя нечитаемым напряжённым взглядом. Красный был одет в большую белую футболку и серые мягкие свободные штаны. Они не стесняли движений и довольно приятно льнули к телу. Шрам сел на диван, собрав ноги вместе и скрестив руки на груди, будто мёрз. Заметив посинение на его коже, блондин слегка нахмурился.         – Я найду тебе более тёплую одежду, но в доме выставлена температура двадцать пять градусов, ты мёрзнешь?          Красный неопределенно повёл плечом, не желая отвечать на вопрос. Исподлобья только хмуро смотрел на создателя.          – На пока плед, – Том снял плед с другого края дивана, на котором они не сидели, и накинул его на плечи клона. Тот ничего не сказал и просто плотнее закутался. – Так вот, раз мы теперь живём под одной крышей, то предлагаю установить правила, чтобы облегчить это всё. Идёт? – встретив молчание, блондин продолжил, приняв это за согласие. – Значит так. Правило первое: ты не пытаешься уничтожить дом. То есть ничего не ломать, не портить, если что-то испачкал – убери. Дом должен быть в целости и сохранности. Правило второе: ты не выходишь в город. Ты можешь гулять сколько угодно, можешь выходить во двор, можешь плавать в бассейне, можешь загорать на траве, можешь выходить за территорию и гулять по округе, здесь замечательный лес неподалёку, протекает река, это окраина, там вообще дальше и поля, и чего только нет. Найдёшь, где размять ноги. Главное: гуляешь хоть весь день, но вечером возвращаешься домой. Правило третье: мы мирно сосуществуем. Никакого членовредительства. Я не хотел бы спать с ножом под подушкой, чтобы иметь возможность защититься. И ты слушаешься меня. Если я сказал что-то сделать, то ты это сделаешь, будь то помыть посуду или посидеть день дома. В свою очередь я обеспечу тебе всё необходимое для нормальной жизни, если что-то понадобится – проси, если будут какие-то проблемы – говори, что угодно – я должен быть в курсе.          – Правила… Значит у меня тоже будут правила, - хмыкнул клон, сверкнув исподлобья красными глазами. – Ты не подходишь ко мне ближе, чем на пять метров. Ты ко мне не прикасаешься. Я сам решаю, что я делаю. Ты мной не командуешь. И мы пересекаемся не больше трёх раз в день.          – Какие серьёзные ограничения. Допустим. Идёт. Мы поживём неделю по этим правилам, а потом будет новое совещание, где решим, будем ли вносить в них изменения.          – Идёт.         – Превосходно. Но с твоим ознобом я бы всё же позволил себе вмешаться и сказал тебе померить температуру. На всякий случай. Сейчас принесу градусник. После этого покажу дом и твою комнату.         Они посидели ещё пару минут, пока ждали, чтобы градусник запищал. Убедились лишний раз, что температура в норме. Томаса это насторожило, но он ничего не сказал и, соблюдая дистанцию, показал клону дом. Плитка на полу была на удивление тёплой. Просторный первый этаж почти не имел стен. Кроме гостиной с большим телевизором и мягким пушистым белым ковром, там также были уже упомянутые ранее кухня и столовая. Также на этаже имелся санузел и душ, дверь в гараж и лестница на второй этаж. На втором этаже располагались две спальни, терраса и гардеробная, а также ванная. С террасы был виден задний двор с ярко-зелёным газоном и бассейном.         Шрам остался в своей комнате. Просторная спальня имела большие окна, а также была обделана в общем стиле дома – в светлых и немного безжизненных тонах. Сам дом выглядел как-то совсем не так уютно, как семейное гнёздышко Смитов. Оно было тёплым и гостеприимным, а этот дом замер и замолчал, будто был музейным экспонатом, будто в нём никто и не жил вовсе. Спасибо что хоть на втором этаже был тёмный паркет, а не мёртвая плитка, как на первом этаже. Этот дом не жил. Он застыл холодным истуканом. Шрам почувствовал себя очень неуютно в этих давящих стенах. Кровать казалась ему слишком высокой, подушки – слишком узкими, шкаф – слишком пустым, окна – слишком большими, всё было не то, всё было пустое и выдержанное дорого и педантично.          Он не помнил, когда точно лёг спать, запершись у себя, но он точно не ужинал, да и не смог вспомнить, звал ли его блондин, чтобы поесть. Всё будто было в густом тумане. Утром он встал тоже в тумане. Бегло оглядел себя и осознал, что спал в одежде, да и кровать, собственно говоря, не расстилал. Так и лежал на сером покрывале. Он не мог вспомнить толком, что было вечером. Некоторое время сидел, протирая лицо, потом посмотрел в окно. Не смог определить примерное время и, постояв немного у окна, вышел из комнаты. Долго искал ванную комнату, чтобы умыться. Дом ему показался тихим, и он решил, что Томаса нет дома. Когда увидел себя в зеркале, в очередной раз сухо и без эмоций констатировал, что выглядит дерьмово, а после умылся и побрёл обратно в спальню. Открыл дверь, проскользнул туда и прикрыл за собой, не запирая. Зачем это делать, если дома один? Он снова лёг на кровать и почувствовал непреодолимую усталость. Она приковала его к постели. Какие-то грубые мысли тяжело ворочались в голове, как огромные неподъёмные механизмы, давно не смазанные и почти сломанные. При этом он совсем ничего не чувствовал. Будто кто-то просто отключил все его эмоции. Не было ни радости, ни тоски, ни горя, ни злости, ни даже отвращения. Вообще ничего не было. Пусто. Это ощущалось… странно, но в то же время Красному было настолько наплевать на это чувство, что он не мог о нём даже думать. Он вообще ни о чём не думал, смотрел в потолок пустым взглядом и не замечал ничего вокруг, пока дверь в его комнату не открылась самым наглым образом. На пороге показался блондин.         – Добрый вечер. Время почти пять часов. Поешь может?         – Не хочу, – после небольшого промедления выдал клон, неотрывно глядя на потолок. Его взгляд будто приклеился. Он хотел бы взглянуть на Тома, но у него это физически не получалось.         Блондин крепко задумался. Он цыкнул и ушёл. Он понимал, что со Шрамом что-то не так. Он не мог и оставить его дома одного. Это было глупо, ведь Красный, очевидно, о себе позаботиться не мог. Это было очень и очень странно. Как минимум из-за того, что Роберт уверял Тома в самостоятельности клона. Томас же наблюдал прямо противоположное. Он продолжил свои наблюдения в течение дня. На следующее утро уехал в Бобсок.         – Ну что? Вы немного обжились? – Роб заваривал себе кофе.         – Мы говорили один раз, тем вечером. Мне это не нравится, – блондин налил себе чашку чая и продолжил доверительно. – Я, конечно, не знаю, во сколько он проснулся, но он первый раз вышел из комнаты в три часа дня. Почти сорок минут умывался. Потом вернулся в комнату и лежал до конца дня, а потом опять спал. Даже кровать не расстелил до сих пор. На покрывале спит. От еды отказался. Даже не пререкается, как будто с куклой разговариваю. Слова не вытянешь из него.         – Мы с тобой сейчас думаем об одном и том же. Том, ты…         – Нет, не может такого быть. Это же Первый. Он далёк от всего подобного, – Томас не дал ему продолжить, посмеявшись слишком резко, легко отмахиваясь и делая глоток.         – А если подумать? Может, это очень большой стресс, – Роберт нахмурился, тоже делая глоток.         – Да это же Первый. Ты же прекрасно его знаешь. Упёртый, как осёл, грубый, как дерево, какие-то там переживания – это не про него, – зачастил и усмехнулся блондин, вскинув брови, явно показывая, что убежден в отсутствии у Красного каких-либо серьёзных мрачных мыслей и жалости к себе.         – Том. Ты сейчас оправдываешься, – резко отрубил Роберт, опустив чашку и посмотрев в глаза другу. – Ты просто не хочешь признавать, что это симптомы депрессии, – загробным голосом припечатал шатен, заставляя Томаса непроизвольно сбросить с лица наигранно-расслабленную и самоуверенную ухмылку. – Он перестал есть ещё у нас дома, после нашего с ним разговора. Уже пошли третьи сутки, как он в лучшем случае выпил пару стаканов воды! Это не нормально. Ты сам говоришь, что он постоянно спит и не встаёт, что очень медленно делает обычные вещи. Он же не по приколу это делает! Ищи психолога. И вези к нему. Либо привози на дом, если не сможешь его вытащить. Но с этим что-то надо делать, – серьёзно и очень настойчиво продолжал Исходный, стискивая в пальцах покатые бока своей кружки.         – Как у Первого может быть депрессия? Он явно слишком твердолобый для такого, иначе он бы уже давно спятил, ещё в те времена, когда по трупам бегал, – Том всё пытался найти оправдания, найти причины, чтобы сделать предположение Роба совершенно несерьёзным, но, очевидно, сам понимал, насколько эти опровержения глупо звучат.         – А с чего ты вообще взял, что это всё не отложилось у него в голове до поры до времени? А ведь я тебя предупреждал, что этим кончится! Что твои эти игры до добра не доведут! Я говорил, что ты его сломаешь! – нервно повысил голос Роберт.         – Ничего я не ломал! – тут же встал в позу Томас, защищаясь. – Всё нормально! Он просто видеть меня не хочет, вот сегодня меня дома не будет, я уверен, он займётся делом, пока я не вижу! – он упорно отказывался от реальности. Отворачивался от неё и пытался убедить себя в том, что Шрам – не из тех, у кого может быть депрессия. Не тот типаж. Не тот человек. Он слишком твёрдо стоит на ногах, слишком уверен в себе, он борец, он воин, он не может распыляться на такие глупости. А главное, из-за чего бы такие диагнозы? У Красного не случилось ничего травматичного, что могло бы вот так взять и вызвать эти симптомы. Скорее он просто устроил Томасу бойкот. Он такой человек, который иронизирует над проблемами и решает их, а не сокрушается над ними, думая о самоубийстве от собственной беспомощности. Том был совершенно убеждён, что это не могли быть проблемы с психикой. Конечно, у Первого могли быть какие-нибудь проблемы с доверием, например. Или, может быть, какие-нибудь триггеры. Но точно не депрессия. Это было исключено. У Шрама не было повода для грусти. Он всегда боролся до конца, он никогда не сдавался, никогда на жалел себя, потому такого диагноза у него возникнуть просто не могло.         – Вот и проверь, я тебе говорю, что ни одного куска хлеба не пропадёт, может даже щётка с места не сдвинется! А времени у тебя мало. Советую быстрее найти специалиста, пока Шрам не убился. Если он ещё этого не сделал.         – Да что ты несёшь? Он вообще не из таких! Он просто встал в позу, он же упёртый! Ничего, не сегодня, так завтра он если не попытается сбежать, так как минимум ограбит холодильник! – убеждённо покачал головой Том, уходя с кухни. Роберт вслед ему хмыкнул.         Томас вернулся домой довольно рано. Во всяком случае, он считал, что это рано. Обычно он возвращался в десять, если вообще возвращался, а в этот раз приехал уже в шесть вечера, надеясь неожиданно застать деловитого Шрама, осваивающего территорию его дома. Этого не произошло. Его встретила гробовая тишина. На первом этаже и во дворе клона не было. На кухне ничего не поменялось. Оставленный готовый завтрак на столе разве что начал покрываться пылью. Учёный поспешил наверх. Там сразу заглянул в комнату клона. Дёрнул ручку. Порадовался, что дверь оказалась не заперта. Красный опять лежал, на этот раз, правда, на боку, похудевшей спиной к двери.          – Первый! Ты почему не ел сегодня? Ты вообще из комнаты выходил?         Ответом послужила тишина. Он подошёл. Красный выглядел почти безжизненным, но он совершенно точно дышал. Смотрел в стену или в окно. Том не разобрал, куда уставлен взгляд клона.         – Вот же баран упёртый! Это бойкот у тебя такой? Ну-ка вставай! Давай-давай, пошёл! Умойся, хоть голову помой! И ужинать! – Томас хотел его растолкать, но Шрам не отреагировал, только зарылся лицом в подушку, пытаясь не видеть и не слышать мужчину.          Тот потоптался на месте, ещё несколько раз выдавая ругательства и утверждая, что Шрам увалень, которому давно пора было встать, и протест его ни к чему не приведёт. Красный его, в свою очередь, кажется, даже не слушал. Слишком сложно было сконцентрироваться на голове блондина. Он вообще ни на чём не мог сконцентрироваться и не мог уследить за временем. Он не знал, сколько у него пробыл учёный, прежде чем уйти. Впрочем, ему было как-то всё равно. Он не чувствовал даже злости от того, что к нему пришёл Томас, что нарушил правила и подошёл гораздо ближе, чем они договаривались.          Блондин судорожно стал звонить и копаться в ноутбуке. Следующим утром он пришёл и разбудил Шрама. Тот еле продрал воспалённые глаза. Томасу пришлось взашей гнать его в ванную, где Красный кое-как умыл лицо. Мужчина заставил клона переодеться, но клон даже не смотрел в зеркало и не запомнил, какую одежду ему дали. Том попытался ещё и накормить парня, но из этого ничего не вышло. Он с трудом сделал глоток воды и чуть не начал блевать на месте. После этого было решено ехать без завтрака. В машину Красный сел без каких-либо желаний. Ему было, в сущности, без разницы, где быть, и где именно залипать в точку. Он даже не заметил, как они доехали.         Учёный чуть ли не силой выволок его с заднего сидения и повёл куда-то. Перед глазами всё плыло, картинка двигалась слишком быстро, а свет слишком ярко был в глаза, шум дезориентировал и заставлял выхватывать какие-то цветные вспышки, будто в замедленной съёмке, но вскоре стало лучше. Они куда-то зашли. Поднялись по какой-то лестнице, прошли по коридорам. Шрам не запомнил дорогу, он не мог даже вспомнить, как далеко они шли по улице от машины до здания, не мог вспомнить, действительно ли они поднимались по лестнице. Скоро открылась дверь, и они куда-то зашли. Томас поздоровался с кем-то, Шрам слишком поздно собрался и уже не стал ничего говорить, потому что опоздал с приветствием. Неожиданно Том взял его за плечи и чуть тряхнул, заставляя сфокусироваться на своём лице и голосе.         – Ало, земля в иллюминаторе. Я буду ждать снаружи. Ты должен поговорить с женщиной. Она будет спрашивать, отвечай честно, – он не встретил ответа во взгляде Шрама, которому было сложно воспринимать слова на такой скорости. Тогда Томас ушёл.         – Доброе утро. Давай знакомиться. Присаживайся. Меня зовут Агнесса. Как тебя зовут? – голос её звучал доброжелательно.         Женщина лет сорока со светлыми короткими волосами указала ему на зелёный диван перед собой. Сама села на небольшой диванчик напротив. У неё были глаза невнятного цвета и большие очки. В руках – планшет с бумажками. Она была одета как-то непримечательно, Шрам даже не обратил внимание, во что. В кабинете было светло, но мебель в основном выглядела как-то по-домашнему, в тёплых тонах, немного захламлено, не симметрично и не идеально, слегка пыльно, и оттого создавалось ещё большее ощущение домашней обстановки.         – Я врач-психолог. Так как тебя зовут?         – Эм… Шрам, – он опустил взгляд к своим рукам, которые сложил на коленях, и начал перебирать пальцы, одетые в перчатки. Он даже не мог вспомнить, когда успел их надеть, потому как в доме совершенно точно был без них. Он остро чувствовал неловкость, напряжённо повисшую в воздухе. Ему было слишком дико разговаривать с незнакомкой, тем более что она была женского пола. Из-за этого неловкость возрастала вдвойне. К тому же, она – врач. Это было странно. Шрам не понимал, зачем ему врач.         – Приятно познакомиться, Шрам. Мы с тобой немного побеседуем, и я постараюсь тебе помочь. Были высказаны некоторые опасения насчёт твоего состояния сейчас. Ты же не против поболтать?         – Да нет, – несмело и довольно глухо отвечал клон, исподтишка глядя на странную собеседницу. Он всё ещё не понимал, зачем ему врач, и что не так.         – Как тебе погода сегодня? Отличная, не правда ли? Приятно, когда так солнечно.         – Ну да, – он немного повёл плечом и положил одну ногу на другую. Женщина сделала какую-то пометку у себя в бумажках, что напрягло Шрама. По подоконнику барабанил дождь.         – Тебя сюда привели, так ведь? Тебе не говорили, зачем вы приехали?         – Нет, – парень всё ещё поглядывал по сторонам, изучая кабинет, но в нём было вполне уютно и как-то даже безопасно. Жалюзи делали свет снаружи блеклым и рассеянным. Лампа светилась не слишком ярко и тепло.         – Как думаешь, что могло заставить людей, знакомых с тобой, насторожиться?         – Я не знаю.         – Ты ведь не ел в последние дни? И много спал. К тебе приходит много мыслей? Как ты себя чувствуешь? У тебя вызывают затруднения обычные ежедневные занятия, такие как необходимость встать с кровати и умыться, причесаться, поесть?         – Мыслей нет… Остальное ну что-то вроде того, – он слегка повёл плечами, вроде как чтобы пожать ими, но в итоге этого не сделал и только посмотрел в сторону.         – У тебя в последние дни происходило что-то травмирующее? Может, что-что, что тебя очень сильно расстроило? Или разочаровало?         – Эм… Я недавно… переехал, но я не чувствую какого-то расстройства или злобы. Я… Я раньше очень злился и не хотел видеть Тома, но теперь мне почему-то всё равно, – он перестал перебирать пальцами и просто сцепил их в замок.         – Ты ничего не чувствуешь по поводу своего переезда и по поводу нового дома? Не чувствуешь аппетит, болезнь, или усталость?         – Только усталость, наверное.         – Где бы ты сейчас хотел оказаться?         – Я не знаю.         – Тогда, может, подумаешь не о месте, а о времени? Может, тебе есть, что исправить в своей жизни? – она пытливо задавала вопросы, притом лицо её оставалось на удивление беспристрастным, а взгляд – внимательным.         – Есть, я бы хотел вернуться в день эксперимента и надышаться ядом до смерти, – он невесело усмехнулся и взглянул на врача.         – Это уже серьёзное заявление. Тебя преследуют суицидальные мысли? – она тоже подняла на него взгляд в ответ, оторвавшись от бумажек, на которых всё делала пометки.         – Я… Я не знаю, – он стушевался и ответил, растерянно начиная искать ответа на жалюзи, на столе и на полу.         – Шрам, прошу, отвечай на мои вопросы честно. Это очень важно. Правильных и неправильных ответов нет. Всё, что ты скажешь, останется в этом кабинете, между нами. Я никому не расскажу, но узнаю, как именно тебе нужно помочь, – вкрадчиво постаралась донести Агнесса, глядя в глаза своему собеседнику и вынуждая себе поверить. Она говорила глухо и спокойно, этот голос даже имел даже некоторые гипнотизирующие нотки, из-за которых Первый был вынужден сознаться.         – Ну… У меня много мыслей о том, что мне не стоило многого делать в жизни. У меня было очень много возможностей изменить свою жизнь, но я ими не воспользовался. Мне кажется, ну, что я должен был покончить с этим всем ещё очень давно, – слова давались ему с большим трудом. – Я сделал много глупостей, очень много, из-за которых пострадала… моя семья, и теперь на мне вина за то, что я тогда сделал. Или не сделал.         – Я поняла, нам нужно немного углубиться в историю, чтобы найти истоки твоего нынешнего состояния, – уверенно кивнула она, при этом как-то так, что появилась уверенность: она не хочет сделать зла, не собирается навредить. – Том немного объяснил мне твоё происхождение, но мне хотелось бы услышать, что ты сам думаешь о своём создании. Что именно тебя тяготит?         – Ну меня же не должно существовать. То есть… Буквально. Это же всё искусственное. У меня ненастоящее тело. Я весь ненастоящий. Меня… Создали в пробирке, и мне даже доводилось видеть, как примерно выглядят капсулы, в которых это всё происходит. Это… Отвратительно, – слегка скривился клон, хмыкнув.         – У тебя вызывает отвращение твоя собственная натура, может быть то, что ты не был ребёнком?         – Эм… Возможно. Не знаю. Не особо думал об этом. Я… Я хорошо общаюсь со своим «оригиналом».         – Хорошо, тогда вернёмся к теме. Как думаешь, в твоей жизни было что-то, что тебя травмировало? Может, было что-то, с чем тебе было сложно смириться?         – Мои… Я очень хотел вместе с братьями выйти на свободу и начать новую жизнь, но Том их всех… убил у меня на глазах, – он сглотнул.         – Ты любил их? – она снова подняла взгляд.         – Да, я… Я очень любил их. Они же моя семья, – его немного ввёл в ступор такой очевидно глупый вопрос. – Я не смог даже попрощаться с ними, я не успел. А потом я впал в кому, и после этого всё закрутилось, и я остался один, и мне пришлось снова выживать.         – Как ты пережил эту утрату? – она встретила немного непонимающий взгляд, а потом Красный и вовсе опустил глаза. – Шрам? Ты так и не смирился с их смертью? Ты считаешь произошедшее своей виной?         – Д-да… – горько постарался усмехнуться Шрам, но лишь слабая кривая ухмылка исказила его губы. – Если бы не я, им бы не пришлось так страдать. Они шли на смерть, думая, что станут свободны, или хотя бы спасут меня, а я предал их веру, я же… Я же теперь живу с собственным создателем, который убил их, это же предательство, я предал их, – невесело продолжал он свои рассуждения, снова погружаясь в этот мрачный омут.         – Ты не прожил эту утрату. Скажи, тебе же больно? Сейчас тебе больно. Ты помнишь их? Помнишь, как вы жили вместе, когда ты ещё мог видеть их каждый день и не знал, что скоро их не станет?         – Прекратите! – вскинулся Первый.         – Ты чувствуешь вину из-за того, что не смог им помочь, – она продолжила давить. Она всё говорила, и он не мог заставить её замолчать, хотя твердил и твердил себе под нос «хватит», пока губы его всё искривлялись, а глаза воспалялись. – Тебе было очень больно терять их, ты помнишь, как они выглядели мёртвыми, но у тебя не было даже возможности их оплакивать, тебе нельзя было подать виду, что ты горюешь, тебе нужно было поднять голову и идти дальше, но ты любил их, они были тебе дороги.         – Хватит! – он зарыдал, закрывая лицо ладонями. Завыл протяжно, содрогаясь всем телом. – Мне больно! Я не хотел! Это не моя вина! Я не знал! Я не знал, что так будет! Я не хотел их убивать! – слёзы градом посыпались из его глаз, он с трудом мог говорить, заикаясь, он кричал, не сдерживаясь, и полностью нагнулся к своим коленям, почти ложась на них грудью. – Я не смог! Не смог спасти! Я не хотел, чтобы они умерли! Я не хотел! Лучше бы я умер вместе с ними! Лучше бы они были живы, а я – нет! Они ни в чём не виноваты! Это моя вина! Из-за меня они погибли! – спазмы сжимали горло, заставляя его сипеть и захлёбываться собственными слезами. В этой истерике он выл и стонал, кричал и рыдал, тянул в пальцах свои спутанные кудри и обнимал себя за плечи, стискивая в пальцах так, что оставались царапины.         Невыносимая боль сковала его тело, не позволяя разогнуться. Он не мог поднять головы, он либо закрывал лицо руками, либо сгибался к коленям так, что лоб его смотрел в пол, и только слёзы и сопли обильно капали с лица на пол и на одежду. Он не мог сдерживать своих чувств. Будто рухнула плотина, сдерживавшая целый океан, и вся вода вдруг единым потоком хлынула на клона, и он не мог устоять на ногах, падал и захлёбывался, тонул в этих чувствах, которые душили его и убивали изнутри. Ему было так больно, что он рычал и кричал, срывая горло. Никогда он ещё не позволял себе такой истерики. Никогда не позволял себе так рыдать. Никогда не позволял себе показывать таких сильных чувств перед другими.          Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем женщина, всё это время спокойно и молча сидевшая напротив, наконец, протянула ему коробочку с бумажными платочками, чтобы Шрам, начавший приходить в себя, смог вытереть лицо. Пелена перед глазами спала. Он смог более трезво смотреть на ситуацию вокруг. Начал вытирать слёзы и сопли, стыдясь того, что позволил себе такое поведение перед незнакомкой. Тело его ещё вздрагивало, когда горло стискивали спазмы. Также он продолжал шмыгать носом, так что, по сути, плакал горлом, только уже сухо, без слёз, лишь давясь воздухом и с трудом вдыхая.         – Скажи, Шрам, ты сейчас чувствуешь вину за то, что позволил себе эти эмоции?         – Да, – голос его стал уже куда твёрже.         – Ты поступил правильно, – она кивнула. – Только что ты пережил эмоции, которые испытал тогда, ту боль, которую почувствовал, впервые осознав себя в мире, где уже нет в живых дорогих тебе людей. Раньше ты не позволял этому чувству овладеть тобой, и потому оно медленно отравляло тебя изнутри, ослабляло и навевало мрачные назойливые мысли, которые ты отгонял и старался забыть, вместо того чтобы один раз их обдумать, позволить себе эти переживания и, смирившись с пережитой болью, пойти дальше. Запомни: эмоции нельзя закрывать в себе. Если у тебя произошло какое-то большое горе, ты должен его пережить. Слёзы – это не стыдно. Это правильно. Это способ организма снять стресс, осознать случившееся и выразить скорбь, чтобы смириться и восстановиться. Так со всеми эмоциями. Если ты что-то копишь в себе, будь то горечь или, например, злоба, то оно рано или поздно вырвется наружу. Давай я тебе покажу.          Она достала воздушный шарик. Немного растянула его в пальцах, а потом дала Шраму. Попросила немножко надуть. Клон сделал несколько вдохов, так что шар слегка надулся. Девушка попросила его остановиться и зажать хвостик, чтобы воздух не вышел. Потом стала объяснять.         – Смотри. Шарик – это ты. Воздух, которым ты его надул – это твои чувства, переживания, боль, скорбь, злость, обида. Пока их немного. Отпусти хвостик. Видишь, воздух легко вышел? А шарик вернулся в нормальное состояние. Теперь надувай его снова. Сильнее, сильнее. Продолжай дуть, не останавливайся, пока я не скажу.         Красный снова начал надувать, пока что не совсем понимая, что хочет показать ему Агнесса. Женщина ждала, а между тем шар становился всё больше и больше, стенки его всё истончались, и Шрам не понимал, когда же ему скажут остановиться, как вдруг шарик лопнул. От неожиданности Первый сильно вздрогнул и вытаращил глаза, слегка отшатнувшись. Он уже хотел начать извиняться, но психолог начала говорить раньше него.         – Вот видишь? Когда эмоций и переживаний стало очень много, ты просто взорвался. Воздух разом вырвался наружу, а от шарика остались одни ошмётки. Понимаешь, к чему я?         – Да! – Красный удивлённо вытаращился и тут же уверенно закивал, даже слегка улыбнувшись тому, что понял что-то очень важное, причём додумался до этого сам.         – Когда ты копишь свои переживания и запираешь их в себе, рано или поздно они тебя переполняют, и ты взрываешься. Это произошло с тобой несколько минут назад, понимаешь? А можно просто вовремя давать выход своим чувствам, на самом деле в идеале это нужно делать сразу же. Тогда они не будут копиться, и ты будешь возвращаться в нормальное состояние каждый раз, освободившись от этого.         – Да, я, кажется, понял, – снова закивал клон уверенно.         – Это замечательно. Ты делаешь успехи. Скажи, как давно ты начал чувствовать, что что-то в твоей жизни идёт не так? Когда эти мысли начали тебя поедать?         – Наверное, когда я начал жить сам, где-то через неделю, может, – ему уже легче давалось отвечать на вопросы женщины. – У меня ничего не получалось. Я ничего не мог сам. У меня не получалось выжить в обществе. То есть раньше у меня всё было просто, я точно знал: есть плохой человек, я с ним сражаюсь, я делаю это для того, чтобы получить свободу или достойно умереть. А потом я оказался снаружи и… И всё. Больше не было ни плохих, ни хороших. Я так и не нашёл ответ на вопрос, зачем жить теперь, и как вообще живут люди, я их не понимаю. У меня не получается жить также, как они. Раньше у меня всегда была конкретная цель, задача, а теперь я как будто сам решаю, но я не знаю, что мне нужно, хочу ли я чего-то, – он начал немного жестикулировать, придавая своим словам уже куда большую эмоциональную окраску.         – Значит, дело в том, что ты не можешь перестроиться на новый уклад жизни. В этом плане тебе как раз и нужна помощь. Том может тебе её дать.         – Вернуться к тому, откуда я начал, это позор. Я… Я считаю, что это предательство памяти моих братьев. Я ушёл в общество, чтобы забыть о прошлом, но я вернулся к нему, вернулся к создателю. Я… Я ненавижу его! Ненавижу! – неожиданно начал Шрам, стремительно распаляясь.         – За что же ты его ненавидишь?         – Он пытался убить меня! Он убил моих братьев! Убил мою семью! Он самовлюблённый говнюк с садистическими наклонностями и манией величия! Он считает меня своей игрушкой, называет меня по порядковому номеру, он всегда управлял моей жизнью, он всегда заставлял меня делать ужасные вещи, он заставлял меня работать на него! Я ненавижу его! Ненавижу! Ненавижу! – зачастив, рычал Шрам в ярости. – Я бы его убил! Хочу, чтоб он сдох! Он подонок! Я его ненавижу! – он стиснул кулаки и скоро не удержался, начав от злости махать ими вверх-вниз и бить себя по коленям, чтобы выплеснуть своё бешенство.         Агнесса дождалась, когда этот приступ агрессии схлынет. Когда Красный выговорится и сможет отдышаться. Когда Шрам выдохнул и поправил волосы, запустив пальцы в свою кудрявую шевелюру и немного зачесав их назад, она ему улыбнулась.         – Заметь, в начале нашего общения ты утверждал, что ничего не чувствуешь. Но теперь посмотри, сколько в тебе на самом деле эмоций, чувств, переживаний. Они прямо так и фонтанируют. Знаешь, почему тебе казалось, что ты ничего не чувствуешь, почему наступила такая сильная апатия? У тебя было так много подавленных болезненных эмоций и переживаний, что психика перестала с ними справляться, и мозг просто отключил твои чувства, чтобы ты не умер от боли.          Красный, слегка помрачнев, кивнул, не став отвечать. Её слова заставили его крепко задуматься на несколько минут.          – Как думаешь, Шрам, мы с тобой сегодня продуктивно побеседовали? – она щёлкнула ручкой и положила её на стол. Снова встретилась взглядом с собеседником, пробежавшись глазами по сделанным во время сеанса записям.         – Да… Мне кажется, что да. Мне… Мне стало лучше. Я не понимаю, почему. Мы же… ничего не делали, мы просто говорили, – Номер один неловко и слегка растерянно улыбнулся.         – Это моя работа, – она дружелюбно улыбнулась в ответ. – Люди со мной говорят, и им становится лучше. Я не думаю, что тебе нужно очень сильно углубляться и копаться во всех травмах. Я уверена, что у тебя их немало. Однако, если что-то начнёт тебя беспокоить, например, в виде апатии, усталости, неконтролируемых эмоций, бессонницы, кошмаров, тяжёлых мыслей, суицидальных порывов или страха, то обязательно свяжись со мной, мы проведём новый сеанс и обсудим это. Пока что, я думаю, тебе достаточно пищи для размышлений после нашей сегодняшней беседы. Ещё у меня есть некоторые рекомендации для тебя. Во-первых, самое главное, разреши себе эмоции. Эмоции и чувства – это нормально, это правильно, ты должен плакать, если хочешь этого, ты можешь бить подушки и стучать ногами и руками по полу, если злишься, ты можешь кричать, если тебе больно. Во-вторых, питайся. Обязательно. Вернись к еде. Даже если пока тяжело, надо обязательно есть хотя бы раз-два в день. В-третьих, поддерживай контакт с друзьями. Ты сказал, что хорошо общаешься со своим «оригиналом», вот и продолжай. Друзья должны быть обязательно. В-четвёртых, разреши своему внутреннему ребёнку выражать свои желания. У тебя он есть, он чего-то хочет, будь то шоколадка, или покраска волос в розовый. Разреши себе всё это. Ну и, наконец, постарайся вести активный образ жизни. Найди себе какое-нибудь хобби по душе. Это поможет тебе облегчить переезд на новое место, даст возможность отвлекаться на то, что нравится, а ещё будет расслаблять, когда что-то тревожит или выматывает. А активность очень полезна не только для здоровья, но и для душевного равновесия, особенно если это будут прогулки или занятия спортом на свежем воздухе. Всё запомнил? Договорились?          – Да, хорошо, – он уверенно кивнул.         – Отлично. Ты большой молодец. Сегодня ты сделал очень большой и важный шаг к тому, чтобы отпустить своё прошлое и заглянуть в счастливое будущее. Я рада, что ты доверился мне, и мы смогли успеть так много всего за один день. Молодец, просто умница, – она продолжала его хвалить, пока сам парень отчаянно краснел. Ему таких слов обычно не говорили.         Она подошла к двери, чтобы впустить Томаса. Шрам уже поднялся с дивана и поправлял на себе одежду, когда блондин зашёл. Вообще Первый этого не ожидал, но ничего против сказать не мог. На секунду ему стало страшно, что сейчас мужчине перескажут всё, что успел наговорить Красный.         – Мне есть, чем вас порадовать. Это не депрессия, как вы опасались. Это был застой, связанный с большим количеством подавленных эмоций и непрожитых травм, которые обострились в стрессовой ситуации. Однако, если что-то будет беспокоить – вы всё также можете обратиться ко мне, – всё с тем же бархатистым спокойствием в голосе встречала она учёного.         – О, я очень рад это слышать, а какие-то рекомендации будут? – Том не мог не окинуть своего подопечного беглым встревоженным взглядом, пытаясь сходу выяснить, как всё прошло.         – Все рекомендации я уже озвучила пациенту. Вам могу сказать только некоторые из них: ему нужно вести более активный образ жизни, регулярно питаться и найти какое-нибудь хобби.          – Я прослежу, – сразу же кивнул блондин, без раздумий принимая на себя ответственность за то, чтобы рекомендации были выполнены.         – Ну всё, Шрам, старайся, если что – ты всегда можешь снова попросить о помощи, в этом нет ничего плохого. Хорошего дня!         – Спасибо, – уголков губ клона коснулась едва заметная улыбка, но глаза его с головой выдавали его улучшившееся состояние. Он кивнул Агнессе, которая улыбнулась им на прощание, и покинул кабинет вслед за Томом.