Лилит для Азазеля

Говорят, что всё, что нужно человеку — это любовь. Иван Францевич Бриллинг точно знал: любви недостаточно. Лучистой и светлой весной две тысячи двадцать третьего года случилось ему быть с одной женщиной — одной из немногих, кому он позволил приблизиться, кого он, наверное, любил. И той же солнечной весной статский советник понял, что одной любви уж точно не хватит — по крайней мере, таким, как они. С Тринадцатой, Тринашкой, Юдифь Александровной фон Майдель-Мейель ничего не было так же легко и понятно, как весенний вечер, каким он возвращался в квартиру на набережной Крюкова канала. Проходя по Кашину мосту, Иван Францевич оглянулся, привлечённый внезапным перезвоном колоколов. Деревья ещё не оделись листвой; бирюзовая колокольня Морского собора возвышалась над парком, стремясь вознестись к чистому, будто отмытому после долгих весенних дождей высокому лазурному небу. Отчего-то привычная картина — и храм, и набережные двух каналов, и Семимостье, и доходный дом Веге в этот момент показались ему особенными, словно обновлёнными. А может, столь хорош был не городской пейзаж, а особенное, весеннее чувство светлой, умиротворённой надежды, отчего-то посетившее даже скептика Бриллинга. Впрочем, оно и неудивительно: день был на редкость погожим, со службы удалось возвратиться ещё до заката, и жизнь казалась если не прекрасной, то вполне сносной — коли удалось бы поужинать, так и вовсе довольно славной. Любовница в своей привычной манере крикнула из спальни, что ужин подан в столовой: ещё из управления Иван Францевич ей телефонировал, предупреждая о своём скором возвращении домой. Абсолютно беспомощная — как и почти все выпускники эстернатов — в быту Юдифь о таких мелочах, как пища, заботилась мало, отчего временами в холодильнике покоились лишь сливки для кофе и пара забытых йогуртов, но в случае напоминания могла и решить этот вопрос. Мейель любила его той особенной, молчаливой любовью, за которую Бриллинг мог простить ей любые выходки — от полнейшего неумения вести домашнее хозяйство до пристрастия к азартным играм и кокаину. Первое, в целом, было не слишком существенно: в конце концов, горничная не зря получала своё жалованье, а еду можно было и заказать; второе — мало касалось самого Ивана Францевича, поскольку Юдифь водила дружбу с Ипполитом Зуровым и играла лишь в его компании, так что дурная история, клеймом ложившаяся на репутацию, никому не грозила; третье же было неисправимо, но, внезапно, создавало существенно меньше проблем, чем решало: зависимость позволяла легко управлять любовницей, что скорее перевешивало часть минусов, имевшихся в этой ситуации. В том, что Мейель его любила, у Бриллинга не возникало сомнений: странная девочка, которую он знал ещё по эстернату, замкнулась на нём, как на всём, чему отдавалась — будь то тайна человеческого тела, работа судебного медика или дела Организации. Ещё когда было принято решение приблизить её к азазелям, Юдифь была готова ловить каждое слово Ивана Францевича, назначенного её негласным наставником; позже он понял, что эта девушка не будет принадлежать никому, кроме него. В жизни Бриллинга она появилась ровно тогда, когда стало невыносимо, до тошноты одиноко и тоскливо, когда опостылело возвращаться в пустую квартиру — небольшую, модульную, безликую и очень функциональную, но какую-то необжитую. Когда он точно узнал достаточно о людской гнили, чтобы решить никому и никогда не позволять приближаться, кроме и так уже «ближнего круга». Юдифь тогда ходила по очень тонкой грани относительно близкого знакомства — может, Иван Францевич и был в какой-то мере связан общением с маленькой Мейель, некрасивой девочкой, избегавшей всякого сближения и боявшейся людей с их чувствами, непонятными ей, но выпускницу медицинского университета с новой, двойной фамилией едва ли знал. Тем не менее, её талант и предполагаемую пользу Организации отметила графиня Эстер, а это было более, чем исчерпывающей рекомендацией; предложение — по-медицински сухое, будто оздоровительной процедуры, а не интимной близости, прозвучало в момент, когда сам Бриллинг уже не мог справиться с чувством покинутости. Жаль только, ни сам Иван Францевич, ни девочка — для него фон Майдель-Мейель была всё ещё таким же питомцем эстерната, только вверенным теперь уже ему лично — даже полюбив, не могли дать друг другу того, в чём нуждались с отчаянной силой: внимания, заботы, поддержки, да и самой любви, в целом, тоже — понимали они её слишком по-разному, решая за других, что им нужно, и не осознавая, что хотят получить сами. — Юда, скажите, пятничного вина к ужину мне не видать? — поинтересовался Бриллинг, присев за стол. — Принесу позже, к десерту! — крикнула из спальни любовница, судя по особой лукавой кокетливости интонаций, успевшая развеселить себя известным способом. — Какое выбрать? Иван Францевич тяжело вздохнул, покачав головой — если так, то ему, в целом, не слишком принципиально. — Что-то типа рислинга, душа моя, — отозвался он, принимаясь за еду. За несколько месяцев, проведённых рядом с Мейель, Бриллинг успел привыкнуть не только к девушке — а это, несомненно, было сложно, Юдифь была из породы самых эксцентричных, вплоть до сходства с душевнобольными, женщин, какие когда-либо встречались ему — но и к изрядной доле комфорта. Да и не только в комфорте было дело: слыша из спальни смех, Иван Францевич понимал, что хотел бы увидеть любовницу сейчас. В среду вечером он её не застал — Мейель дежурила в полицейском управлении, в четверг сам задержался на службе, и потому успел заскучать. По тихому звуку шагов за спиной Бриллинг понял, что девушка к нему подкрадывается сзади, и даже позволил прикрыть себе глаза прохладными узкими ладонями. — Я по вас истосковалась, — шепнула Юдифь, склонившись к уху статского советника. Иван Францевич глубоко вдохнул: вопреки обыкновению, его обласкало лёгкой вуалью нежного, мало на что похожего запаха чистоты и свежести. — Непохоже, чтобы последнюю четверть часа вы предавались скуке, — усмехается статский советник, лёгким движением отнимая женскую руку от своего лица. — Побудьте со мной.

…и не отводите свои обезумевшие глаза.

Мейель мягко касается его плеча длинными тонкими пальцами в скуповатой, будто едва дозволенной ласке: боится быть отверженной, словно и не было полугода в одной постели. В мире человеческих чувств она совершенно слепа, а потому, не единожды застав Ивана Францевича в дурном настроении, стала предельно сдержанна в проявлении собственных душевных порывов. — Разрешите хотя бы убрать посуду? — едва слышно спрашивает она. — Я отпустила Анну. Бриллинг иронично хмыкает — он уже успел скорее ощутить, чем увидеть, во что одета любовница: широкие рукава из тонкой, воздушной ткани скользнули по его лицу парой минут ранее, и, как он предполагал, привычки Юдифь не позволили бы ей пройтись в дезабилье перед горничной. — Как вам угодно. Иван Францевич и сам прекрасно справился бы с такой мелочью, однако усмотрел в этом неясный пока предлог, и не стал препятствовать девушке: пока она собирала тарелки, успел по достоинству оценить наряд любовницы, мало что скрывающий от любопытного мужского взора. Парой минут спустя она вернулась с уже вскрытой бутылкой вина в руках — довольно повседневного, но неплохого, пару месяцев назад, они, кажется, пили похожее — и замерла в шаге от мужчины. — Извините, к сожалению, рислинга сегодня не нашлось, в моих запасах только совиньон, — протянула Юдифь, не глядя любовнику в глаза — как не смотрела никогда и никому. Вместо ответа Бриллинг притянул её за талию к себе, усадив на колени. — Это ведь совершенно неважно, — ответил он, кончиками пальцев приспуская с плеча тёмный шифон. Хотелось близости — не только в смысле плотского наслаждения, даже просто сидеть вот так, вдвоём, пока закатная медь медленно стекает по дальней стене, ощущать тонкую красоту этого вечера. Мейель пригубила вина прямо из бутылки, кажущейся слишком тяжёлой для её тонких рук. Статский советник прекрасно знал, насколько обманчива эта особенная, нездоровая хрупкость жилистых рук — силы в них вполне хватало для работы судебного медика. Прохладное горлышко коснулось губ Ивана Францевича. Он жадно глотнул прохладного вина с едва уловимым фруктовым ароматом и облизнул губы: хотелось большего, и речь вовсе не о напитке истины. Мужчина отвел назад длинные тёмные волосы любовницы, огладил ладонями её острые плечи, припал губами к одному из них, прошёлся поцелуями к шее, наслаждаясь тонким ароматом кожи. Бриллинг целовал мягкие губы с горчинкой вина, прикасался к желанному телу, пил вино из чужих рук — плавился в багрянце закатных лучей, позволяя сгореть всему, что не имело значения здесь и сейчас. Это было совсем не про вино, но при этом — и не про соитие, даже когда Юдифь сидела уже не на его коленях, а на столе. Даже когда они вспомнили про тонконогие бокалы — Мейель пила вино, чуть вскидывая голову, и Иван Францевич не мог отвести взгляда от прозрачной капли, стекающей по горлу. Они всегда разговаривали крайне мало, чаще — о деле, и сейчас слова вновь были лишними. Оба знали, чего хотят — красивой игры, мягких прикосновений, тягучих, медленных ласк, которые обязательно обернутся грубостью — с давным-давно оговоренными рамками дозволенного, безопасной. Бриллинг видел, как внимательно любовница смотрела не в глаза, а намного ниже, когда он встал во весь рост. Хотела, чтобы он расстегнул ремень. Кусала исцелованные, покрасневшие губы в предвкушении. Ему даже не нужно было раздевать Юдифь, лишь отвести в сторону невесомую ткань. Властным жестом прижать хрупкое плечо к столешнице, стянуть узкие запястья полосой черной кожи — почти картинно. Она хотела, чтобы это было красиво — знала, что Ивану Францевичу понравится. Она видела красоту в своём мужчине, и он прекрасно об этом знал. В числе прочего — любила его руки, и сейчас доказывала свою любовь, припадая губами к длинным пальцам, позволяя скользнуть ими в приоткрытый рот, в безмолвной экстатической молитве просила о большем — и статский советник был не против дать ей больше, влажными пальцами лаская Мейель. Когда мужчина вошёл в неё, Юдифь едва слышно застонала, широко распахнув глаза. Бриллинг прижимал её запястья к столу, не позволяя сделать ни единого лишнего движения руками, но не запрещал смотреть — и она смотрела, как последние лучи закатного солнца выхватывают из сумерек часть его лица, отчего светлые глаза казались медовыми; мужчина казался напряжённым, почти суровым, но взгляд — алчущий и восхищённый одновременно — заставлял отзываться на каждое движение стонами и даже вскриками, когда мужчина вбивался внутрь, прерывисто дыша. Мейель таяла от наслаждения, и Бриллинг едва сдерживал себя, мечтая, чтобы сладкая нега продлилась как можно дольше: острое удовольствие, на грани экстаза хотелось растянуть, отсрочить финал, замереть в этом почти идеальном моменте… Мучительно яркое блаженство прошивает насквозь обоих с разницей в пару мгновений. Юдифь тяжело, с хрипотцой дышала, глядя в лицо Ивана Францевича, и щёки блестели от слёз. Он упирался руками в столешницу, нависая над любовницей, и даже не делал попыток высвободиться из крепкой хватки женских ног. Любви недостаточно, но кое-что она делает в разы лучше.