Ге(ро)йские будни полубогов

Непросто признать, что тебя привлекает некогда лучший друг. Особенно когда он задел тебя, и ты вроде как должен быть в обиде. Непросто, когда с каждым днём он становится всё лучше и лучше, а ты чувствуешь себя неудачником. И расстояние между вами внезапно ощущается таким большим и непреодолимым, и ты уверен, что у тебя нет шансов. Тебе пятнадцать, стыдно и ты не можешь допустить, чтобы тебя на этом поймали. Потому лучшее, что ты можешь придумать, это выдать горячее за холодное. Превратить его во врага, превратить себя в кого-то гордого, и на всё, что тебя привлекает, найти по недостатку. Будто упрямости достаточно, чтобы переписать реальность и изменить обстоятельства. Тяжело признать, что он всё ещё тебя привлекает, когда ты делал это годами. Когда он не должен, а ты отрицал эти чувства по несколько раз на дню. Когда ты совсем не хочешь, чтобы он тебя привлекал. Но он привлекает. Очень, очень привлекает. Потому что ты даже не знаешь с каких пор в него влюблен. Не знаешь как и почему. Не знаешь, что делать. Потому что он перманентно в твоих мыслях. Он — преследующая фантазия, он — запечатанный за семью замками запрет. И ты ненавидишь это. Ты хочешь, чтобы подавляющая мешанина чувств просто исчезла. Но не можешь перестать искать его взглядом в толпе. Не можешь остановить учащённое сердцебиение. Это безнадёжно, но ты продолжаешь лгать. Больше себе, чем кому-либо. Так не хочется признавать, но ложь не становится правдой. «Какая, по-твоему, разница между тем, что тебе нужно, и тем, что ты думаешь тебе нужно?», спросил у него двуликий бог. Кавех не ответил. Если суждения субъективны, а мысли полны недостоверности, то где искать пресловутую истину? И откуда же ему знать, если всё, что он только и делал — это думал. Грань между тем, что тебе хочется, и тем, что ты думаешь тебе хочется, слишком тонка. Кавех страдает с тем, чтобы её различить. Возможно, он занимался самоубеждением настолько долго и часто, что попросту её стёр. Всё, что он теперь знает, так это о существовании разъедающей прежние суждения дыры под названием «возможно, я ошибался». И то, что признаться порой просто невозможно. Даже после принятого решения. Даже если ему впервые хочется открыть глаза и признаться. Даже, когда он пытается. Кавех может выжать из себя только «Знаешь, твоя прическа не такая уж и безвкусная. Выглядит не так плохо в сочетании со… всем остальным», а затем под удивленным взглядом быстро протараторить: «Ну, пока, ещё увидимся, спокойной ночи!». Он чувствует прилив стыда, заливший щеки, и сбегает. По крайней мере он вроде как теперь был честен с собой. Кавех приободряет себя этой мыслью, пока играет с Барбарой в нарды, пока рассказывает Тигнари про Агона и свое исчезновение посреди захвата флага, пока длинный день не заканчивается. На следующий день он везде. Он носит колчаны для своих братьев и сестёр, жалующихся на утренние тренировки, помогает домику Нике с перестройкой, помогает со сбором клубники, рисует портреты для наяд, оказывается втянут в воровскую операцию и перебирает загадочные предметы на чердаке Большого Дома. Кончики его волос остаются красными даже после того, как Хирон и целители (из его же домика) приводят в порядок его лицо. И где-то посреди этого занятого дня все его друзья собираются вместе за одним столом в практически пустом павильоне. Они победили в игре вчера, так что Сайно дуется, но он слышит много поздравлений. Проходящие мимо товарищи по лагерю частенько похлопывают его по плечу, отчего-то решившие, что он был одной из ключевых фигур в их победе. Дэхья беззлобно смеётся над его выражением лица, говоря, что ему стоит принять эти поздравления. Потому что они не ошибаются, и он потрудился на славу. Это смущает и кажется незаслуженным. Единственным исключением, к его странному облегчению, становится Эола. Дочь Немезиды бросает на них, громко и весело болтающих, острый взгляд. Затем фыркает, и обещает это припомнить. Кавех не уверен чем точно было «это», но подобные обещания от детей Немезиды никогда не звучат весело. Особенно когда ему ещё предстоит столкнуться с ней на соревнования. Но Эолу забирает её девушка, с улыбкой оставляющая им извинения и дразняще что-то нашептывающая ей на ухо. Эола спешит спрятать мягкую улыбку и легкий румянец, расцветшие от её слов. Отворачивается и шагает так стремительно, будто торопится осуществить уже кому-то обещанную месть. Эмбер смеется, и машет им на прощание рукой, едва поспевая за своей девушкой. Кавех наблюдает за тем, как в итоге Эмбер виснет на её шее, обнимая на ходу. И, боги, какие же все эти парочки невыносимые. Едва зубы не сводит. Дэхья имеет наглость сказать, что это в нём говорит зависть. Её девушка имеет наглость согласиться. Кавех бросается в них куском лаваша. Они говорят о глупостях и играют в уно. Игра оборачивается настоящей бойней, и никакие лаваши даже близко не стоят с числом брошенных друг в друга в процессе предметов. Тигнари ненавидит это, но где-то между криками Сайно полностью забывает о своей обиде. Они смеются. Игры заканчиваются, разговоры сменяются. Они обсуждают соревнования. То, как хорошо держалась малышка Яо Яо и как вовремя Розарии подвернулась возможность умыть руки. Что же там могло произойти с Дилюком и Кэйей на первом испытании, чтобы эти двое выбыли так быстро. Расследование Альбедо. И, конечно же, кто по их мнению победит. — Думаю, у Сян Лин есть всё, что нужно, чтобы стать победителем. Она очень талантлива. — Нет-нет-нет. Я люблю девчушку всем сердцем, но она в жизнь не воспримет всё это достаточно серьезно. Тройка лучших — определённо, но победа? Ни за что. Если говорить о целеустремленности… Разве Эола не будет более вероятным вариантом? Я могу представить её преследующей своих соперников до самого конца даже злобным призраком. — Справедливо, но… Прошу прощения? — Дэхья вопросительно поднимает брови, — Никто из вас не собирается назвать моё имя? Серьезно? К вашему сведению, среди богов я — самый популярный выбор. — А ты хочешь победить? — спрашивает её Кандакия, склонив голову на бок, и лучшая фехтовальщица в лагере громко выдыхает. Чуть серьезней, чем прежде, пальцами она небрежно зачесывает чёлку назад. И честно признается: — Не знаю. Наверное? Для меня это что-то вроде захвата флага, знаешь. Игра, в которой можно проверить свои способности. Я не собираюсь лезть из кожи вон, но честно попытаться было бы естественно, разве нет? В конце концов, мне действительно любопытно на что я способна. — Тогда какого Аида тебе нужно наше мнение? — хмыкает Кандакия, скрестив руки на груди, — Если ты хочешь победить, значит победишь. Это зависит от тебя, а не каких-то там наблюдателей. — Спасибо, детка, — смеется Дэхья и оставляет мягким отпечатком поцелуй на её щеке, — Буду иметь в виду. Кавех тихо фыркает себе под нос. Пожалуй, этому он действительно завидует. Открытости и легкости, с которой говорит дочь Афродиты. И тому, как естественно ощущается её признание в собственной неопределенности. Будто неопределённость не выла бурей, ураганом, штормом всего сознания, переворачивающей внутренности и мысли. Будто «не знаю» не разрушало всё её душевное равновесие и мир не сходился на точных ответах. Будто это было нормально. –… Не понимаю, почему вы все так просто забыли про Кадзуху, — подает голос Лайла, и Кавех вздрагивает. Он даже забыл, что она была тут. Девушка была такой тихой и незаметной, что вполне могла бы успешно пребывать в мире грёз всё это время. Судя по тому, сколько удивленных взглядов оказалось направлено на дочь Гипноса, подобного мнения придерживался не он один. Впрочем, слова её тут же переключают его внимание. Он встречается глазами с Дэхьей, лицо которой наполнено тем же горьким сочувствием, что он чувствует поперёк горла. — Честно говоря, я всё ещё впечатлён тем, что он прошел хотя бы первое испытание. Бедолаге так сильно не повезло. Мало того, что его выбрали внезапно для всех, в смысле ты помнишь выражение лица Эриды, — Дэхья согласно кивает, — никто не рассчитывал на то, что он будет участвовать, даже боги. Что уж говорить про него самого. Я бы не знал что с собой делать, если бы меня выбрали после того, как ведущая уже закончила с представлениями и вообще пропала. Игры Богов — это то, к чему нужно быть морально готовым. А ему ещё сразу пришлось иметь дело с испытанием, рассчитанным на двоих. Дэхья с пониманием качает головой. — Я говорила с ним потом о том, почему он не сдался. Уж я то знаю насколько паршивым был эффект от двух бокалов сразу. Сомневаюсь, что с места бы сдвинулась без помощи малышки ЯоЯо. И знаете, что он сказал? Кавех с интересом смотрит на неё, и Дэхья усмехается: — Что должен был, раз уж его выбрала Гестия. Она никогда особо не вмешивается в дела Олимпа, тем более конфликты и соревнования, так что должна была быть важная причина почему ей понадобился собственный представитель. — Он хороший ребёнок, — прищёлкивает языком Тигнари, и Сайно рядом с ним издает определенный звук в свой бокал, явно обозначающий согласие. Кавех припоминает, как хотел поговорить с ним на вечеринке. Воспоминание кажется таким далёким, будто прямиком из другой реальности. И словно пружины в животе закручивается спиралями вина. Тогда ему было совсем не до других. Он был слишком занят тем, чтобы убиваться и напиваться. И это совсем не оправдание, но его действительно пугал известный по одним лишь дурным причинам сын Зевса, с которым Кадзуха нарвался на ссору. Оглядываясь назад, наверное, хороший человек должен был вмешаться. Или хотя бы что-то сделать, когда и без того невезучего паренька утаскивали, бранясь. От этого парня держались подальше не просто так. Кавех лично видел, как горестно он заставил рыдать посмевшую задать ему какой-то вопрос дриаду за каких-то две минуты. Единственный раз, когда его пригласили в команду для захвата флага, он сломал ноги собственному капитану. Однажды он ударил кого-то молнией так сильно, что бедолагу полностью не подлатала даже смесь амброзии и лучшей целительной магии. Однажды он ударил молнией Тигнари за то, что он выполнял свои обязанности старосты! Пусть Тигнари и говорил, что просто прикоснулся к нему, когда тот был наэлектризован, и это не было особо больно. Но! Сатиры дрожали при одном его виде. И поговаривали, это потому, что у того страшного парня было действительно садисткое хобби — охота на сатиров. Говорили, что он может убедить своего отца проклясть тебя так, что это будет хуже смерти, если перейти ему дорогу. Говорили, он прикончил несколько смертных. Говорили много чего. Кавех был в курсе большинства сплетен в лагере, и все слухи до единого говорили лишь об одном. Скарамучча был большой неприятностью. Чувство вины захлёстывало с головой. — Если честно, мне кажется, что над ним издеваются, — говорит он, и брови Дэхьи лезут на лоб. Кандакия склоняет голову на бок, а Сайно громко сглатывает напиток во рту, едва не подавившись. Тигнари хмурится, и даже Лайла вновь подает голос: — … Над Кадзухой? Сыном Зефира, каким-то образом унаследовавшего больше способностей, чем половина детей олимпийцев? Кавех уверенно кивает. — Угу. Помните вечеринку после первого испытания? Кажется, Скарамучча тогда затеял с ним драку. И потом я видел их вместе ещё несколько раз. Если он не ругался, то подозрительно оглядывался по сторонам. И это всегда было там, где практически не бывает людей! Ещё бы, чтобы никто не был свидетелем избиения. Когда он заметил меня, его лицо так и перекосило. Совершенно уверен, он был в ярости, что не может участвовать в Играх Богов, и теперь срывает злость на том, чьего божественного родителя опасается меньше всего! Он слышит звучный шлепок от того, как ладонь Тигнари встречается с его лбом. Его брат полностью закрывает руками лицо. — Кавех, они встречаются. В смысле. В голове у него всего два вопроса. Первый: когда, богов ради, гетеросексуальность в этом лагере стала чем-то вроде вымирающей культуры. И второй: — Ему угрожают? Тигнари стонет в ладони. Сайно хлопает его по плечу в утешающем жесте, бормоча что-то вроде: «откуда ему было знать, если они не из тех, кто показывает свои отношения на публике? Я тоже не знал, пока ты не сказал. А Кавех хуже меня в таких вещах, ты же знаешь. В смысле он не видит даже того, что в зеркале, чего ты ожидал…». И Кавех практически оскорблён. Он не «плох в таких вещах»! — Не ведите себя так, будто это было очевидно! Дэхья давится смехом, и Кандакия придерживает её за спину, чтобы она не упала со скамьи. — Нет, но… Боги… Драки и издевательства… А ты не думал, что он, ну не знаю, будет сопротивляться? Даст сдачи? Вернётся с травмами? Или ты видел «травмы» тоже? Не на шее случайно? Пхаха… ой… Будто его выбрали Представителем за красивые глазки, честное слово… я не могу… Кавех тяжело выдыхает. — Ладно, хорошо. Допустим, я поторопился с выводом. Но постоянно ругаться на кого-то, называя придурком, не слишком похоже не проявление любви. — Уверен? — хмыкает Дэхья со странно провокационным выражением на лице. И что бы это должно значить, — Откуда тебе знать? Смысл её ухмылки оседает запоздало. Что-то щекочет глубоко в желудке. Возможно, то закрученные пружинки наконец приходят в действие, прыгая от стенки до стенки. В горле першит. Ох. Верно. Он вроде как был не лучше. Сайно назвал его слепым, но он просто зажмурил глаза. Как ребёнок, верящий, что подкроватные монстры не достанут его под одеялом. Но неведомо для его друзей, он уже открыл глаза. Кавех прочищает горло и отводит взгляд. — Окей. Чисто теоретически, если бы я действительно был так далёк от всего этого и ничего не знал… Как, по-вашему, обычно проявляют, ну допустим, романтический интерес? Если, я даже не знаю, отношения у вас не то чтобы лучшие. В ответ он сталкивается с тишиной. Долго тянутся секунды под весом удивленных взглядов. Когда Кавех вновь поднимает глаза на девушку, сидящую напротив, глаза Дэхьи наполнены какой-то непонятной эмоцией, а рот широко открыт. Кажется, выпитый ей ранее напиток вот-вот польется назад. — Скажи мне, что это то, о чём я думаю, — шепчет она, но в воцарившемся молчании любые слова звучат чётко и ясно. Кандакия кивает в ответ, и Дэхья прикрывает рот рукой, издав нехарактерный писк. Кавех хмурится, не понимая, — О Боги… — Что? Дэхья убирает руку, и он наконец распознает загадочную эмоцию на её лице. Восторг и некое облегчение, смешанные с недоверием. — Ты признал, что тебе нравится аль-Хайтам! — говорит она, сверкая, словно новая драхма. Он слышит стук собственных зубов, едва не укусивших язык. Чувствует поднимающийся к щекам жар и бурлящую панику. Он едва не срывает с места, чтобы закрыть ей рот. Боги, кто-то ведь мог это услышать. — Нет! Ничего я не признавал! Это просто теоретический вопрос, они никак не связаны. И он мне не… Если бы мне кто-то и нравился, то это точно не он, ясно? Он! Заносчивый, бесчувственный придурок, вы же знаете. И наши отношения! Я… — Кавех, я дочь Эроса, — перебивает его Кандакия прежде, чем его собственный язык закопает его ещё глубже. Локоть на столе, ладонь подпирает щеку, тело наклонено вперёд, растянувшиеся в ухмылке губы. Весь её вид пропитан намёком и знанием. Но он не улавливает коннотаций. Кандакия с разочарование щелкает языком, — Каждая тайная влюбленность в этом лагере никогда не была тайной. Эти дети думают, что они хорошо скрывают свои чувства, но боги, я знаю о них больше, чем они сами. Вообще-то я не должна об этом говорить, но к Аиду. Она не даст мне жить спокойно, если этот разговор закончится ничем. Чужие чувства для меня — открытая книга. Родственная любовь, дружеская, романтическая. Страсть, интерес, одержимость. Все оттенки, что только можете представить. Пока они попадают под какую-либо категорию любви, я знаю о вас всё. И так удивление и ожидание, нависшие над столом, сменяются на опасение. Откровение напрягает всех. Одна лишь Дэхья смотрит на свою пугающую девушку с широкой, совершенно влюбленной, улыбкой. Кавех нервно сглатывает. — Ещё до того, как люди поймут что это такое, я могу сказать будут ли их чувства взаимными. И это против правил, но… Хочешь узнать? — она вновь красноречиво усмехается, глядя ему прямо в глаза. И это всё. Баста. Он больше не выдерживает. — Нет! Нет… Я просто… я просто спросил совета, ладно? — Кавеха прячет лицо в ладонях. Бежать некуда. Правда, так правда. Он тяжело выдыхает: — Ваша взяла. Возможно, только возможно, я ему немного симпатизирую. Он может поклясться, что голос Тигнари звучит совсем как обращённая к небесам молитва, когда он тихо говорит: «Неужели свершилось? Я наконец-то буду свободен от этих двоих?». Сайно смеётся. «А знаешь, как называется…», — говорит он, но Тигнари со знанием перебивает подводку к каламбуру. «Даже не смей», — шипит его брат предупреждающе. Он чувствует, как смягчается направленный на него взгляд Кандакии, и слышит лишенный поддразнивания голос Дэхьи. Успокаивающий и обнадеживающий. И вес в груди, о существовании которого он даже не подозревал, медленно рассеивается, принося странное облегчение. Признания и правда были чем-то непосильно трудным. Но в этот раз всё проходит не так уж и плохо. А затем Лайла вновь подает голос: — Ха, «Симпатизирует». Я до сих пор не могу нормально воспринимать душевые после фантазий, к которым пришёл твой семнадцатилетний мозг. И мозг его одновременно приходит к трём вещам. Первая: подобного удара в спину от робкой Лайлы он точно не ждал. Кто бы мог подумать. Вторая: это вообще-то нарушение приватности, и он тут пострадавшая сторона. Нечего ходить по чужим снам без спросу! — Не знаю о чём ты. Третья: ему срочно нужны новые друзья.

***

— Так, что ты планируешь делать дальше? Аль-Хайтам вопросительно вскидывает брови. Кавех перебирает между пальцами прядь волос, сминая и наматывая кончики. Скорее неосознанно, чем преднамеренно, просто чтобы занять себя движением. — С Играми, — уточняет он, — Теперь, когда мы знаем зачем они. Собираешься сдаться? Хайтам откладывает в сторону небольшую каменную табличку, изучением которой занимался, и качает головой в отрицании. Тени в небольшой комнатушке покрывают его щеки, но робкий луч света, пробивающийся сквозь пустую оконную раму, отпечатывается в глазах. Встречаясь с его собственными, их привычная спокойная зелень кажется темнее. Они только закончили разговор через почту Ириды с Джин, претором лагеря Юпитера и родной сестрой Барбары (если Кавеха не подводила память, Джин была дочерью Беллоны. И её отец должен был быть ну очень хорош собой, чтобы привлечь двух разных богов из двух разных пантеонов, стоит отдать должное). По её словам, римляне не наблюдали никаких странностей. И это окончательно подтвердило основную теорию о Играх Богов. Они не были такими важными, какими Боги заставляли их звучать. Опасаясь близящегося слияния культур, а вместе с ним и верований людей, греческие боги не желали конкурировать со, скажем, египетским или скандинавским пантеоном за главенство или иметь дело со слиянием собственных образов. Но они не сошлись во мнениях относительно того, что следует предпринять. И, как типично, просто использовали смертных для решения собственных междоусобиц. Тот бог, чей представитель победит на Играх, и будет командовать. Что же до полубогов? Результат для них едва ли имел большое значение. Никакие возможные изменения в иерархии между мифами не скажутся на их жизни. Разве что, придется приспособиться к новым монстрам. Быть может, богов просто станет больше. Быть может, с парочкой станет трудней иметь дело. Но когда это было просто? Сколько не думай, а итог один. «Величайшая честь», грандиозное соревнование было для них относительно бессмысленным. — Увы, это не одна из доступных опций. У меня нет ни малейшего желания помогать матери получить решающее слово в споре, но это одна из её любимых вещей, — он криво усмехается, и Кавех фыркает, не сдержавшись. Сложно было не знать о том, насколько Афина не любила проигрывать. Или хуже того, оказаться неправой. Ведь это уязвляло гордость, чего богиня мудрости очень не любила. Кого не спроси, начиная дальней родственницей Арахной и заканчивая аль-Хайтамом, имеющим привычку не замалчивать учтиво и осторожно о недостатках родителя, мог подтвердить, — И договор таков, что халтурить я не могу. Придётся участвовать до тех пор, пока не выбуду естественным образом. — Бедняга, какая неудача, вдруг ты будешь слишком успешным, — комментирует он елейно, не скрывая скепсиса на лице. Хайтам только пожимает плечами. Напыщенный засранец. Но странно, в воздухе не чувствуется ни реальной неприязни, ни давления. Перебранки и поддразнивания, на деле совершенно беззлобные, ощущаются комфортно. И это почти смешно. — Что насчет тебя? Всё ещё нацелен на победу? Единственный совет, который он всё же получил от совершенно паршивых друзей, звучал примерно как: «ну, для начала, люди обычно разговаривают. Нормально разговаривают». Почти уморительно. Ни Дэхья, ни Тигнари, ни кто-либо ещё (сколько бы Кандакия не смотрела на него знающими глазами) понятия не имели о реальном состоянии вещей. О том, что после того, как Кавех поделился с сыновьями Афины информацией, он негласно стал частью их маленькой группы расследователей. Что вообще-то теперь они часто встречались с глазу на глаз. В местах, о которых он раньше даже не знал или предпочитал держаться подальше. Аль-Хайтам много знал о разбросанных по территории лагеря тайных проходах и волшебных каморках, будь то остатки Лабиринта, ведущие в неизвестные руины, или оставленные загадочным богом в качестве подарка заколдованные тропы. Кавех был удивлён тому, насколько приятно и освежающе ощущалась возможность выбраться куда-нибудь из места, ставшего ему единственным домом. Будто он стал частью того квеста, которого так долго хотел. Они не знали как легко было говорить. Как постепенно естественно начала ощущаться правда на языке, когда тишина была разделена на двоих. Словно они вернулись во времени назад, к тем дням, когда были лучшими друзьями. Когда секретов ещё не существовало. Когда Кавех говорил о всём на свете и аль-Хайтам смотрел на него так, будто не было ничего важней этих слов. Нынешний он был не столь честен, и каплями вытекающая изо рта правда никогда не касалась того, что ему взаправду нужно было сказать. А нынешний Хайтам никогда не забывал прервать его поправками, ведь он, конечно, знал лучше. И они спорили. Много. Но почему-то это ощущалось так правильно. Странно приятно. Иногда, только иногда, они просто говорили по душам. — Не знаю, — выдыхает он также, как это делала Дэхья, — Может, немного? Мне всё ещё нравится идея порадовать отца и превзойти общие ожидания. Да и наши глубоко уважаемые родственники ведь ни за что не упустят возможность втянуть нас в исключительно свои проблемы. И кто-то должен будет со всем разбираться, даже если его оно не касается. Это так по-геройски, или вроде того… — Геройство переоценено. Наши предки превозносили славу выше жизни, но времена давно сменились. Спокойствие — вот он, новый эталон. — Может быть, но есть ещё такая вещь, как совесть. Слышал о ней когда-либо? — фыркает Кавех беззлобно, — Я всё ещё хочу быть хорошим человеком. Никогда не знаешь, может, этот квест кого-то спасёт. Или изменит вещи к лучшему. — Не отрицаю. Ты вправе желать бессмысленных вещей, вроде размытых концептов о хороших людях. Но я так и не услышал откуда пришла обязанность. Даже богам мы ничего не должны. Мать прибегла к тому, чтобы заставить меня поклясться на реке Стикс, ради возможности доказать свою правоту, победив. Но речь никогда не заходила о том, что будет после соревнований. Им нет дела до смертных. Троянская война, годы пролитой крови, стоит одного золотого яблока, которое сейчас, можно поспорить, лежит где-то потерянное и забытое среди других безделушек богини-победительницы. Так с чего бы всё тем же смертным с каплей божественной крови было дело до их проблем? Ты же понимаешь, что не обязан становиться волонтером и брать на себя пресловутую роль героя? Это вопрос желания. Кавех думает, что такие речи могут стоить ему жизни. Так самоуверенно и эгоистично. Но он не может ничего сказать. Прямой взгляд аль-Хайтам прожигает, словно он видит сквозь слои навязчивых мыслей и идей, сквозь кожу. Добираясь до сырой человеческой плоти с уродливыми чувствами и несуразными желаниями. Его сердце сжимается. И иногда, только иногда, глядя на выражение его лица, что-то внутри нашептывает его нутру кощунственно сладкие суждения. Что Хайтам хочет поцеловать его так же сильно, как этого хочет он. — Я… Слова кажутся чужеродными. Неподходящими. И невысказанные признания не находят ни формы, ни места. Но течет быстрее, чем ему кажется. И знакомое ощущение от телепортации расходится по телу. Посреди незаконченного разговора их призывают на новое испытание, и Кавеху остается только тяжело сглотнуть накопившуюся во рту слюну. Четвертым испытанием, с которым ему пришлось столкнуться, было Испытание Силы. Вернее, его первая часть, если верить Эриде. Боги любили силу. Комната, в которой он оказался, была битком набита самым разнообразным оружием. Голос Эриды, раздающийся одновременно из-за стен и внутри его черепной коробки, советовал героям выбирать, что душе угодно. Кавеху очень хотелось верить, что его потерянный меч волшебным образом сейчас вернется, оказавшись среди десятков прочих. Но увы. Он спрятал за пояс парочку небольших кинжалов, закрепил на руке не слишком громоздкий щит и тщательно перебрал едва ли не все имеющиеся в арсенале мечи, пока наконец не остановился на верно ощущаемом в руке. Попытался опустошить голову и сосредоточиться на насущной задаче. А затем знакомый голос богини раздора произнес его имя, и стены задрожали. Одна из них отъехала в сторону, открывая проход. Кавех знал, что медлить не стоит. И несколько широких шагов вывело его на ринг. Впервые внутреннее содержимое нависшей на лагерем арены соответствовало внешнему. На рядами тянущихся ввысь местах для зрителей восседали самые разные создания. Одни из них имели человеческий облик, другие — животные черты, третьи — едва ли имели определенную форму вовсе. Малые боги, духи, нимфы, и многие другие. Кавех едва ли их знал. Но все они неотрывно глядели на него, занявшего свое место на арене гладиатора, или волшебные проекции с его изображением в воздухе. Живой голос ведущей намеками вещал о следующем монстре, которого зрители вот-вот увидят. Он не был первым. И он давно успел догадаться что ему предстоит. Но всё же, когда из-под земли появилась огромная драконья голова, а за ней и две других, жеребьевка выглядела такой несправедливой. Возможно, Эрида затаила обиду на его отца, угрожавшего ей скандалом? Или ей пожаловался Агон, намеренно подстроивший всё против Кавеха? Потому что какова удача. Сражаться с гидрой, когда у него не было с собой ни одного источника огня, включая волшебный альбом. Кавех слышал оживленный рев толпы, заглушающий вылетевшие из его собственного рта ругательства, шипение чудовища и теряющие смысл комментарии Эриды. Так громко, звуки наслаивались тяжелым грузом. Кавех знал, что они насладятся зрелищем независимо от того, умрет он от яда или будет разорван на части острыми клыками и проглочен, или каким-то чудесным образом победит. Все они уже, наверняка, успели сделать свои ставки. Интересно, удобно ли устроились на своих кроватях те, кто смотрел трансляцию? Приготовили ни они закуски? Сколько и на какой исход поставил Аполлон? Губы непроизвольно сжимаются в тонкую линию. И все речи о морали кажутся такими далекими. Отбиваясь и уворачиваясь, он старается больше полагаться на щит. Это тяжело. Попадающий на него из открытой пасти яд шипит, а давление от удара может смести с ног. Спасает только стойкость небесной бронзы. Приходится очень много двигаться, бой словно причудливый танец. Но ему удается уличить момент, и лезвие просчитанной линией рассекает глаза приблизившейся для атаки головы. Гидра болезненно и разгневанно рычит. Атаки её становятся хаотичней и неистовей, но Кавех только сильней сжимает ручку меча. Ещё две. Глаза следующей он прокалывает сквозь челюсть, едва избежав попадания яда на кожу. Несколько капель разъедают рукав рубашки. Кавех чувствует, как струится по спине пот. Когда все три головы наконец ослеплены, он уже почти выбился из сил. Энергию просто высасывает. Но сбежать от слепого, разъяренного чудовища гораздо легче. Он бросает кинжал в стену подальше. Тот со звоном отлетает, не в силах повредить прочный материал. Но гидра тут же бросается в направлении звука, оставляя его позади. И Кавех судорожно пытается что-то придумать. Это не то, чего он желает. Уж что можно признать. Дети, подростки, только переступившие черту совершеннолетия молодые взрослые, кому из них хотелось терпеть тяготы и плясать со смертью ради утоления эгоизма высших сил? Он хотел благородных поступков, поводов для гордости, доброты и помощи другим. И существовали иные пути этого достигнуть. Он был молодым, чувствительным и растерянным, своей собственной катастрофой. Он хотел наделать глупостей и разобраться в себе, беззаботных посиделок с друзьями и новых приключений, пойти в университет и построить собственный дом, хотел научиться быть «хорошим» и «достаточно» для себя, быть любимым, не пытаясь, и проклятое карамельное макиато или тыквенное латте. Что-нибудь банальное. Что-нибудь безусловное. Глаза мечутся по помещению в поисках плана действий, пока одна из голов гидры сталкивается с нерушимой кладкой вокруг ринга. Мысли прокручиваются в голове с такой скоростью, что кажется, будто время замедляется. Монстр бьет по сторонам без разбору в попытках его отыскать. Взгляд Кавеха замирает на громадных флагах олимпийцев, свисающих вокруг арены. У него всё ещё не было источника огня для того, чтобы отрезать и прижечь головы гидры. Но, возможно, он мог попытаться победить другим способом. Глубокий вдох. Кавех никогда не был хорошим лучником, и стыдясь этого никогда не тренировался в стрельбе с братьями и сестрами. Но не так давно кое-кто так и расхваливал его меткость. Первый кинжал точно выбивает первое металлическое кольцо, удерживающее знамя Деметры над головой монстра. Гидра реагирует на звук, поднимая шеи, и в тот же миг в цель попадает второй кинжал. Тяжелая ткань падает, накрывая чешуйчатые головы, словно лента. Кавех не знает, что дает его ногам силу двигаться, но безопасную дистанцию он преодолевает в считанные мгновения. Как-то девочки помладше из домика Афродиты научили его плести браслеты из ленточек. Из двух, из трех, даже из восьми. Подошва ботинка наступает на мощную шею, дергающуюся в попытке выпутаться из-под ткани. Как он и думал, острые клыки не в силах порвать зачарованное полотно с божественным символом. Рукоять меча в зубах, обеими руками он хватается за первую ленту из четырех. Стоит только ей немного сдвинуться, и высвободившаяся голова уже щелкает зубами совсем рядом с его собственной. Кавех оттискивает её с помощью щита, и пятками давит на извивающуюся шею, в следующее же мгновение прыгая обратно на твердую землю. Он был достаточно хорош в рукоделии, чтобы сплести такой браслет даже сейчас. Потому он движется. Дергает, уклоняется, направляет. Это тяжело и опасно, ходить по тонкой грани. Немыслимо. Сердце сходит с ума, и в голове становится совершенно пусто. Но ведомое инстинктами тело не сомневается. Способность мыслить возвращается к нему с, кажется, первым глотком воздуха за долгие, напряженные минуты. Когда небесная бронза пробивает уродливую пасть насквозь, прибивая последнюю подвижную голову гидры к земле, словно шпилька, Кавех видит перед собой плотно закрученного и связанного едва ли не в косичку страшного монстра. Две из так и не отрезанных голов потерялись где-то между петлями, перевязанные нервущейся тканью, да только и могут, что шипеть и хаотично подергивать вязку из одной стороны в другую. Кавех не может поверить собственным глазам или толком отдышаться. Он сделал это. Толпа ликует, Эрида материализуется посреди арены, произнося поздравления. История, достойная пересказывания. Для победы над одним из самых ужасающих чудовищ, знакомых полубогам, хватило упрямства, недальновидного риска и умения плести браслеты из ленточек. От него не требовалось быть таким, как Геракл. Не нужно было становиться и Персеем или Ахиллесом. Все его сравнения оказались такими глупыми. У него была своя собственная сила. Но он устал. — До меня кто-то уже выбыл? — прерывает он богиню хаоса, поющую ему почести, вопросом. Слишком спонтанным, судя по растерянности на лице ведущей и недоумению в её голосе: — Да, представительница Гефеста проиграла прошлый бой. — Получается, я уже попал в пятерку лучших, да? Эрида кивает, не понимая к чему он клонит. И Кавех выдыхает. Впервые за долгое время не ощущая давящей тяжести на плечах. Измученное тело ощущается так легко, когда он качает головой и улыбается: — Я сдаюсь. Слова его, полные новообретённого облегчения, оборачиваются тяжелыми булыжниками, стоит им покинуть рот. Громогласные трибуны смолкают, словно в произнесенном таилось могущественное заклятие тишины. Даже Эрида на добрую секунду попала под эти чары, не в силах ничего ответить на непредвиденное заявление. Лицо её нахмурилось, и в черных глазах плескалось недовольство. Но, отыскать свой голос, женщина всё ещё соблюдает напускную вежливость. — Прошу прощения? — одни лишь губы её растягиваются в улыбке, — Уважаемый представитель, вы не забыли правила? Отказываться от участия в соревнованиях нельзя. — А я и не отказывался. Как бы не было жаль вас разочаровывать, после победы в этом бою моё тело более не способно принять следующий. Вторая часть Испытания Силы состоится ведь по завершению третьей, не так ли? Было бы грубо тратить время наших зрителей впустую. Потому я сдаюсь перед своим оппонентом, раз результат нашего боя уже решен. И насколько я помню, это участникам более, чем разрешено. Это наглый бред. Эрида может исцелить практически любые травмы амброзией. Ему хватило бы двух капель на восстановление. Однако даже предложи она подобный вариант, он просто заупрямится, заявляя, что сгорит от количества необходимой амброзии. Потому что ему больше нет дела. Он наконец сделал свой выбор. Действовать, как предложил Янус. И, должно быть, Эрида видит это в его глазах. Кажется, он может слышать, как сгущаются тучи и шипят тени вокруг богини. Но, словно по щелчку пальцев, они развеиваются в следующее же мгновение, стоит женщине лишь сделать глубокий вдох. Легкое раздражение Эриды не перерастает в злость. Ведущая приходит в себя весьма быстро. — В таком случае, — выдыхает она негромко, прежде чем усиленный магией голос зазвучит со всей энергией, обращенный к зрителям: — Вот так неожиданный поворот! Кавех, представитель Аполлона, выбывает из состязания сразу же после чудотворной победы. Кто бы мог подумать! К сожалению, от врожденной хрупкости смертных тел не защищены даже лучшие из полубогов. Путешествие Кавеха на Играх Богов было весьма увлекательным, и сегодня оно подошло к концу. Однако нас ждет не менее увлекательный следующий поединок! — Эй, — того, что он посмеет её ещё и перебить, Эрида, несомненно, не ожидала. Да и Кавех тоже. Но в груди что-то приятно трепещет. Побыть эгоистом и наглецом для разнообразия было несколько захватывающе. Высказать то, что нужно высказать, было отрадно: — Могу я добавить пару слов? Что-то вроде прощальной речи. Эрида вскидывает брови вверх. Подсознательно он знает, что незримые камеры вновь транслируют его изображение вместо лица ведущей. Интересно, где-то на линии, изворачивался ли сейчас Агон со своими нарезками и записями? Велика ли была задержка у трансляции? Быть может, достаточная, чтобы в голове Зевса мелькнула мысль, что момент для его убийства неудачен. Пока испытание не закончилось, он ещё не потерял неприкосновенных привилегий Представителя. «Конечно», — только и произносит Эрида, поделившись своей магией и на его голос. Кавех слышит слабое звяканье, словно что-то небольшое и металлическое падает на землю. Перед глазами отчего-то вырисовывается забранный им ключ двуликого бога. — Моё путешествие на Играх Богов было скорее нелепым, чем увлекательным. Потому что таковым было само состязание. Хватит этого фарса. Со всем уважением, но кто бы подумал, что величайшие сущности в этом мире будут настолько напуганы одной лишь возможностью перемен, что поголовно превратятся в младенцев и детсадовцев. Спустя тысячи лет существования полагается научиться решать свои проблемы, а не рассчитывать, что смертные герои, как всегда, всё сделают за вас. Потому что так будет не всегда. Надеюсь, конец соревнований принесет конец и детским спорам, а решение, к которому вы придете, будет лучшим. Спасибо за подаренную возможность и никак не связанное с тем самым решением мероприятие. Это несомненно был уникальный опыт. Незаметные минуты спустя за пределами арены, среди купающихся в потёмках каменных стен, его пальцы едва заметно дрожат. Кавех не может поверить, что сказал это. Не может поверить, что был так просто отпущен живым. Едва ли верит улыбке на лице аль-Хайтама, почему-то оставшегося наблюдать за боями. — Это было впечатляюще. Непривычно искренний комплимент щекочет сердце. Заставляет в смущении отводить взгляд и прятать лезущую на лицо довольную улыбку. — Спасибо.

***

Тигнари не думал, что могло стать хуже. Казалось бы, теперь, когда Кавех наконец вышел из своей каморки отрицания, определился со своими желаниями и эти двое невыносимых болванов друг за другом выбыли из состязания (Кавех в первом испытании силы, и аль-Хайтам во втором, проиграв спарринг с Дэхьей), в его жизнь должен был прийти покой. Хотя бы маленькая его часть. Но, о, если бы! Оказалось, полностью осознанно флиртовать у них получалось ещё хуже. Если раньше по утрам Хайтам стратегически поджидал его у кофе-машины, чтобы просто деликатно (нисколько, чувство такта появлялось у него так же редко и случайно, как дождь в разгар лета) поинтересоваться как там Кавех, то теперь другой староста видел в нём советчика. В отличии от других любителей сесть ему на уши, он был отвратительно продуманным в своих действиях. Тигнари не мог добраться до утреннего кофе до тех пор, пока не удовлетворит любопытство сына Афины. — В последнее время его отношение заметно изменилось, и у меня появились все причины полагать, что я наконец могу действовать. Но что считается допустимым шагом? — Не знаю, подари ему цветов, — отмахивается Тигнари. Наблюдать за тем, как Кавех роняет букет прямиком на голову хлопающей глазами наяде болезненно. Кто настолько уйдет в свои мысли, что вместо какой-либо реакции будет наматывать круги вокруг озера до тех пор, пока не испугается смеха местных обитательниц? И кто, всех богов ради, решит, что нарциссы, оставленные с именем адресата, будут говорящим жестом для объекта симпатии? Когда объект этот — сын Аполлона?! Хуже того, его брат каким-то образом сумел стать несносней. Тигнари всё ещё не отошел от шока, узнав о том, что Кавех вытворил и сказал на испытании. Но тот проскочил тему лишь мимоходом, сосредотачиваясь на более важных частях. Разговорах про Хайтама, конечно же. И если бы это были только знакомые ежедневные жалобы. Кавех говорил вдвое больше обычного. Содержимое вдвое мучительней. — Думаю, я ему нравлюсь, — изрекает он спустя несколько часов долгих рассуждений. Сердце Тигнари радостно поет «свершилось», но он заставляет его успокоиться. Немного повременить. Он выучил свой урок: нельзя быть слишком оптимистичным. — Поздравляю. Значит, тебе осталось только признаться. — С ума сошел? С чего бы мне ему признаваться? — Кавех смотрит на него большими глазами, полными непонимания и отторжения. Словно он действительно предложил что-то абсолютно дикое. Тигнари благодарен себе за отсутствие надежд. — С того, что он тебе нравится. — Нет! В смысле… ладно, да, может быть. Но разве не справедливо, что это он должен признаваться? Сам подумай, он и без того такой зазнавшийся и самодовольный чурбан, нечего подкармливать его эго ещё больше. В смысле, если это буду я, то получится, будто я проиграл. Я не хочу. Я прекрасно чувствую себя без отношений, я даже ещё не решил собираюсь ли принять его признание, понимаешь? В смысле это же он тот, кто этого хочет, так что логично, что… Его брат, суетливо жестикулируя, пускается в сумбурную тираду с очень простым смыслом, в ней спрятанной. Ему слишком неловко, поэтому он просто подождёт чужих действий. Глубоко в душе Тигнари хочет его придушить. Наблюдать за их разговорами мучительно. Глаза к глазам, не отрываясь, словно противоположные полюса магнита. Кавех усмехается сыто и лукаво, голос словно мёд: «Знаешь, а ведь я попал в пятёрку лучших. Ты проспорил». Аль-Хайтам приподнимает заинтересованно бровь, уголки губ чуть приподняты: «О, мы спорили?». И воздух между ними пропитан липким напряжением. Таким густым, что можно удавиться. Но никто из них ничего с этим не делает. Вместо этого они теряют подтекст где-то на полпути, переходя от кокетства к реальной перепалке о какой-то ерунде. И это неловко для всех присутствующих, когда Кавех понимает, что в пылу доказывания своей правоты подвинулся слишком близко, и отдергивает руку, настойчиво тычущую в чужую грудь, притворяясь, что только осознанный физический контакт его несколько не побеспокоил. Это неловко, когда аль-Хайтам не улавливает очевидных сигналов, принимая его отступление за признание поражения. Когда он произносит это вслух и Кавех вспыхивает. — Скажи, что он — любовь всей твоей жизни, и засоси его на месте или ещё что, — устало говорит он (уже сомнительно) более разумной стороне следующим утром. Аль-Хайтам выглядит ужасно не впечатленным. — Мне кажется, тебе не помешало бы ознакомиться с книгой о личных границах, — произносит он спустя секунды три хмурого молчания, — Если бы не существовало определенной черты допустимого, я бы не спрашивал, что в неё входит для твоего брата. Для построения отношений важно убедиться, что предпринятые шаги не вызывают ни у одной из сторон дискомфорта. Предложенный тобой вариант будет неправильным… — С каких пор ты в джентльмены записался? — …И он сбежит. Возможно, раньше. Но не сейчас! Сейчас можно, зелёный свет. Всё что угодно сойдёт, честное слово. Тигнари пытается это объяснить (хотя в итоге это звучит как «да плевать, слушай меня!»), но аль-Хайтам не выглядит убежденным. Тигнари хочется ударить его непроницаемое и неожиданно не проницательное лицо. Он наблюдает за тем, как Кавех к огромному недовольству Фишль подолгу стоит перед зеркалом с направленными на него риторическими вопросами «может, мне сменить прическу? Как насчёт пучка?» или «что ты думаешь? Так я выгляжу лучше?». Наученный общением с их общим отцом (Тигнари всё ещё не знает за что судьба так с ним обошлась), он только кивает головой, периодически добавляя несколько слов о том, что да, выглядишь отлично, ты всегда выглядишь отлично. Когда Фишль обиженно жалуется на то, что старший брат украл её блеск для губ, Тигнари утешает её тем, что ему это всё равно не поможет и не пригодится. И оказывается прав, потому что позже у костра наблюдает уже за тем, как Кавех отскакивает, будто ошпаренный, и пялится на протянутую к нему руку, будто ждёт появления в ней ножа. На приглашение потанцевать (кто бы мог подумать! Тигнари был бы впечатлен, не будь это наполовину его идеей) он отвечает «Ты не танцуешь». Аль-Хайтам изучающе моргает, отзывается флегматичным «полагаю, что нет», и разворачивается. Тигнари, не сдержавшись, бьет кулаком по первой попавшейся поверхности. Сайно ойкает, потирая плечо. Он наблюдает за бесчисленными попытками и не менее бесчисленными провалами, и стонет в голос. Эти двое были невыносимыми. Затем Кавех начинает ходить на утренние тренировки по стрельбе только для того, чтобы ни разу не прикоснуться к луку и мешать ему постепенно становящимися слишком подробными тирадами о том почему Хайтам ничего не предпринимает («ты же сказал, что я ему нравлюсь!”(он ничего не говорил)). А всегда эффективно работающий староста домика Афины стойко отказывается помогать ему выполнить свою, потому что его советы неэффективны (нет, они просто не рассчитаны на такую степень идиотизма) и сперва ему следует серьезней подойти к помощи ему, если ждёт ответной услуги (да сколько, во имя Олимпа, вам лет?). Тигнари стонет в голос. Как же они его заебали. Он ловит Кэйю за болтающееся на шее ожерелье, стоит только собранию старост закончиться. Так резко, что сын Гермеса закашливается. — Чтобы ваша подземная пещера была готова через десять минут. На всю ночь, — требует он низким, не терпящим возражений тоном, и Кэйя нервно улыбается: — Конечно, друг, о чём речь, всё, что угодно. Дай мне секунду, сейчас посчитаю сколько это будет стоить… — Как насчёт того, что Хирон так и останется неосведомленным о вашем маленьком секрете, а твоё горло не пробитым случайно соскочившей стрелой во время захвата флага? Как управляющий всеми целителями в лагере я могу гарантировать, что такая травма будет весьма болезненной и трудной для заживления, даже с нашими талантами и запасом амброзии. — Звучит, как совершенно справедливая цена! Кэйя очень понятливо и быстро отправляется на выполнение поставленной задачи. Он оборачивается к Сайно, застывшему в ожидании со странным выражением благоговения на лице. «Знаешь, ты выглядишь так красиво, когда…» — На тебе аль-Хайтам. Сейчас же. Сайно без малейших промедлений берется за исполнение возложенной на него миссии, будто от этого зависит его жизнь. И, смотря на него, Тигнари хочется улыбнуться. Но у него есть дело, с которым нужно разобраться. Улыбки можно отложить, когда в приоритете находятся непреклонность и угрозы. Он находит Кавеха на кровати Фишль, красящим ей ногти в качестве извинения за блеск для губ. Его рука тяжело ложится на облаченное в лагерную футболку плечо. Кавех поднимает глаза, с вопросительными знаками написанными в них, осторожно убирая кисточку в бутылёк, опасаясь размазать лак по пододеяльнику. У Фишль осталось три ненакрашенных ногтя, считает Тигнари мимоходом. — Извини, мне придется его забрать, — сообщает он сестре, и та не слишком счастливо поджимает губы. Однако наблюдательность и выражение его лица останавливают её от возражений. Фишль выдыхает что-то о том, что так и быть, она одолжит своего слугу, пока Кавех хмурится: — Что, куда? Тигнари сжимает оставленную на плече руку. Ощущает, как под его хваткой напрягается чужое тело. Прищуривает глаза. Так, как всегда заставляло окружающих нервничать и не возражать. Отвечает коротко, низко, почти небрежно: — Куда надо. Но Кавех знает лучше. И послушно следует за ним. По крайней мере до тех пор, пока они не понимает куда они всё же направляются. «Тигнари?», — произносит опасливо, подозрительно, и ему приходится схватить брата за шиворот. Игнорируя вопросы и слабые попытки вывернуться из-под не слишком надежной хватки, он доводит Кавеха до заранее открытого Кэйей замаскированного прохода. И только у самой двери, когда оба они могут заметить уже находящегося в подземном помещении человека, он встречается с братом взглядом. Кавех выглядит растерянным, напряженным и желающим много чего высказать. На сей раз Тигнари его опережает. Строго, безапелляционно. — У вас есть время до утра. Если до моего возвращения вы ещё не решите всё между собой, будь уверен, я заставлю Хирона думать, что вы слегли с безвредным, но очень неприятным и заразным, проклятьем на неделю. Тогда мы вместе посмотрим, насколько дети Гермеса будут щедрыми хозяевами. Так что лучше бы вам не терять времени. Затем он толкает опешившего брата в спину, отпуская теперь помятую оранжевую ткань, смотрит на видный с его места кусок аль-Хайтамовой головы, и поднимает ладонь ко рту, усиливая собственный неприкрыто злорадный голос: — Ты ему пиздец как нравишься! Кавех издает неестественно высокий звук, но его заглушает щелчок закрытого замка.

***

Дежавю и стыд. Ровно это он чувствует, смотря на болезненно знакомую картину. Тусклый свет лампочек, лениво подергивающий ухом в своем стойле Карл и аль-Хайтам на всё там же брошенных стогах свежего сена. Поглощенный красным и горячим смущением Кавех отстраненно наблюдает, как движется его собственное тело. Шаг за шагом, уже однажды пройденный путь, оно подходит ближе, садится на сено, и вдыхает его прочно засевший в голове запах, невольно ассоциирующийся со случившимся тогда поцелуем. Кавех не чувствует запаха. Но знает, что он сейчас щекочет его кричащие, сбоящие нервы. — Так, мы встречаемся? — спрашивает аль-Хайтам прежде, чем он успевает собрать себя воедино достаточно, чтобы разблокировать возможность говорить. Он собирался разобраться с этим искусно. Профессионально. Посмеяться, «о, это? Тигнари просто насмехался», заправить волосы за ухо, посмотреть из-под ресниц, «или ты рассчитывал на что-то подобное?». Или вроде того. Но определённо не чисто инстинктивное: — Н-нет! С чего бы вдруг?! Не проклятое запинание и всё ещё не успевшее остыть лицо, вновь наливающееся краской, будто большое красное яблоко. — Очевидно, потому что это то, что делают люди, когда нравятся друг другу. И, позволь процитировать, я тебе «пи– — Нет, погоди! Во-первых ты не можешь решать такие вещи за кого-то, даже не спросив. Может, я не хочу отношений или у меня есть определённые требования или… Да что угодно! Это мне решать. И… — Я только что спросил. — …И во-вторых, серьезно?! Это вообще считается признанием? Аль-Хайтам морщит нос, хмурясь. Со скрещенными руками на груди и ровным голосом, он выглядит оскорбительно спокойно по сравнению с тем, каким хаотичным и рокочущим ураганом из слов и эмоций Кавех чувствует себя. Словно рассыпающиеся искры бенгальских огней и ровная гладь мерно журчащей реки. — Ухаживания — такой утомительный и запутанный этап. Я не слишком хорош в этом, — признает он несколько кисло. Будто типичный ребенок Афины, не желающий вслух подтверждать свою неспособность к чему-либо. Кавех находит это забавным. Хайтам качает головой: — Откровенно говоря, не думаю, что мы оба так уж хороши в романтике в целом. Так что, логичнее и удобнее было бы просто пропустить утомительные шаги. — Знаешь, заявления о том, что я плох в ключевом элементе романтических отношений, не помогают твоему делу, — очередное возражение получается не таким обиженным или резким. Но он не может себе помочь. Искрящиеся, сумбурные и интенсивные узлы в животе разглаживаются сами по себе, оставляя по себе лишь тепло и трепет. И даже мигающий свет лампочек ощущается мягче. Хайтам смотрит на него изучающе. Выгибает бровь, почти скептически. И это не вопрос: — Ты действительно хочешь этого? Но он отвечает. Признается: — Хочу. Странно открыто, словно чужая честность отпечаталась на нём. Словно это не было так трудно, как ему казалось. Кавех выдыхает, откидывается назад, поддерживая себя в сидящем положении только руками. Сено между пальцами немного колется. Прислушивается к сердцебиению, эхом отдающимся в ушах. Чувствует выжидающий взгляд и располагающую, окрашенную пониманием тишину. Легкость не приходит к нему внезапным осознанием, хаотичные эмоции не угасают, и это всё ещё абсолютно не грандиозная сцена признания в любви, которую он построил у себя в голове. Но, когда он делает глубокий вдох, и запах свежего сена пробирается в нос, Кавех чувствует, как уголки губ непреодолимо ползут вверх. Смешно, да и только. Но нутро его распознает знакомое и комфортное чувство. Будто всё было на своих местах. — Хочу стандартных признаний в любви и длинных речей о том, почему. Хочу самых банальных романтических жестов. Как букеты и свидания. Хочу чего-то драматичного, как в кино. Как громкие ссоры и страстные поцелуи под дождём. Хочу чтобы все вокруг морщились и закатывали глаза, даже не подозревая о том, что это никогда не было серьезно. Хочу смеяться над выражениями их лиц и тем, какими несносными нас считает Тигнари, оставшись наедине. Хочу прикосновений и комплиментов. Хочу, чтобы все осталось, как есть, но в то же время ощущалось совсем по-другому. Естественно. Хочу, чтобы мне не приходилось делать что-то особенное или вести себя по-особенному. Но я хочу чувствовать себя особенным. — Полагаю, мне придётся всё записать, — выдыхает Хайтам с тёплым, даже ласковым, смешком, и Кавех тоже смеется, не сдержавшись. Довольно, он согласно качает головой: — У меня много требований. Ирония такова, что очевидное обычно объяснить трудней всего. Ты ищешь слова, один ментальный кувырок за другим, сочиняешь пассажи. А итог всё получается нерасторопным, глупым и смешным. И ты, пыхтя, возвращаешся к вещи, которую пытаешься объяснить. Правда — это правда. Птица — это птица. Небо — это небо. А я — это Я. Так просто, оно есть и оно такое правильное. Ты знаешь это. Тебе не нужны вычитанные из словаря определения. То, что было между ними, ощущалось примерно так же. Была ли «любовь» правильным определением? Кавех не может утверждать. Они были сложными и такими несобранными. Вписывались в картинный образ возлюбленных примерно как треугольник в квадратную дыру. Кое-как, на грани провала. Но ему не хотелось искать что-либо ещё. Если у Них и существовало более точное определение, у них было достаточно времени, чтобы его узнать. Примерно вся жизнь. — Боюсь, я не захватил с собой ручку и бумагу. Придётся подождать до утра, если Тигнари действительно соизволит выпустить нас утром. Но у меня есть предложение относительно того, как положительно повлиять на его решение и скоротать время. Кавех смотрит на него, вопросительно приподнимая брови. «Я слушаю», — написано на лице. — Почему бы нам пока не сделать небольшую реаранжировку для твоего списка? — говорит аль-Хайтам, наклоняясь ближе. Он чувствует приятное тепло пальцев на своей щеке. Медленно, но уверенно, они обводят линию скул, застывают на миг у губ, и поднимаются обратно. Разгоняют кровь по лицу всего несколькими движениями. Темные зеленые глаза, наполненные чем-то живым и горячим, против его собственных. Кавех слышит, как его горло невольно дергается, сглатывая. Звук кажется ему смущающе громким. Но не громче сказанных вполголоса слов: — Ты мне нравишься. Так давно, что изначальную причину я уже не вспомню. Но тебе никогда не нужно было ничего делать. Мне нравится, когда ты говоришь, даже если это безосновательно, ошибочно и абсолютно абсурдно. Мне нравится, когда ты рисуешь во время тренировки или в третий раз пересказываешь Фарузан то, что ты прочитал в её же книжке по архитектуре. Потому что тебе, как никому, идёт страсть к чему-то. Мне нравится, как много усилий ты тратишь на необязательную работу, даже если я этого не понимаю. Мне нравится твоя импульсивная, непредусмотрительная и излишне эмпатичная сторона. Мне нравится, когда ты злишься, или улыбаешься. Эмоции выглядят восхитительно на тебе. Я нахожу занимательными даже этот затянувшийся спектакль и бессмысленные попытки выдать себя за что-то ещё. Мы оба знаем, что ты — не идеал, засевший в твоей голове, и сколько у тебя проблем. Но то, что я пытаюсь сказать, это то, что мне всё равно. Мне нравишься ты, а не части тебя, что могли бы сойти за причины. А говорил, что не слишком хорош. Лжец. — И если это достаточно длинная речь, то у меня есть следующее предложение. В качестве компромисса мы могли бы временно отойти от твоего списка в пользу моего варианта. Потому что сейчас я предпочел бы не тратить время на продумывание романтических жестов, а поцеловать тебя. Нахал. Всегда поступает по-своему. Но что же, аргументация была слишком солидной. Кавех недовольно (едва ли, но так он позиционирует изданный звук у себя в голове) стонет. И признаться в том, насколько ожидаемым и желанным было тепло на его губах, не слишком трудно. Некоторые признания выбирались на свет сами собой. Его спина падает на сено, руки путаются в коротких волосах. И Кавеху кажется, будто он тонет. Это щекотно. Просевшая под ними солома колет шею, а кончики пальцев покалывает желание. Это тепло. Вес чужого тела, пальцы, крепко обхватывающие его щеку, рука на его талии, медленно забирающаяся под футболку, и требовательные губы, сминающие его собственные. Это выбивает дыхание. Когда он приоткрывает рот, и язык проскальзывает внутрь, и поцелуй становится глубже. Мокрым, горячим и жадным. Словно всё накопленное за годы влечение теперь растекается по их венам, подогревая кровь, заставляя тела сталкиваться. И это хорошо. Так хорошо и так правильно, что начинают слезиться глаза. Когда Хайтам отрывается от него, тяжелое дыхание дразнит кожу. Затем он приподнимается немного, окидывая картину под собой взглядом. И, о, Кавех знает, что выглядит как полнейший беспорядок. В его растрёпанных волосах, наверняка, запуталось баснословное количество соломы. Помятая оранжевая футболка нисколько не помогает скрасить его покрасневшее, пыхтящее лицо. О том, что видно в его затуманенных глазах, он предпочитает даже не думать. Это, определённо, не что-то красивое. Но впервые он замечает, как смотрит на него аль-Хайтам. Будто он был чем-то светлым и восхитительным, драгоценным и особенным. И, о, впервые Кавеху всё равно. — Так, теперь мы встречаемся? — Нет, но я подумаю об этом, — хмыкает он, криво усмехаясь. Затем его парень целует его снова. И снова. И снова. Это длинная и бессонная ночь. Кавех наслаждается каждым её мгновением. И если аль-Хайтам не узнает о своем новом статусе ещё с неделю, то что же… Он это заслужил. За все колкости, подкинутые между заставляющими сердце трепетать словами.

***

Позже он узнает о том, что победа в состязаниях, к всеобщему счастью, досталось Гестии. И её решение будет лучшим, из того, о чем только можно было подумать. Вместо того, чтобы развязывать войны с богами из других культур (к огромному разочарованию Ареса, если верить Дилюку) или оставлять всё на смертных героев (шокирующе, крохотная часть Кавеха приписывает себе заслугу), они будут мягко влиять на свои образы в умах людей. В конце концов, это было источником проблемы — слияние культур приводило к тому, что мифы смешивались или забывались, и так однажды Олимпийцы могли потерять своё влияние. Современные проблемы требовали современных решений. И так боги открыли для себя метод ретелингов. Книги, сериалы, комиксы, песни, тренды. Всё, что угодно. Пересказывая свои истории, какие бы изменения они не терпели, боги напоминали о себе. Через своих детей и других родственников знакомили новую аудиторию со старыми историями. Кавех находил решение одновременно очевидным и гениальным. Он искренне поздравил Кадзуху с победой (хотя его парень всё ещё был пугающим, и он всё ещё не лишился своих подозрений о природе их отношений) и даже пригласил присоединиться к ним за столом, но тот вежливо отказался. Дэхья, впрочем, заполнила роль звезды Игр Богов вместо него, рассказывая о последнем испытании с точки зрения второй финалистки. Кавех, признаться, слушал её только вполуха. Потому что теперь сидящий рядом с ним аль-Хайтам сжимал его руку под столом, пока обсуждал с Альбедо только найденную новую загадку. Такие маленькие жесты словно заставляли его заново вспоминать, что всё это было взаправду. И он чувствовал себя слишком довольным жизнью, чтобы заботиться о порядком осточертевших состязаниях. Они действительно были ужасны, когда дело доходило до классических романтических жестов. Но попытка — вот, что считалось (это и выражение лица Тигнари). Получать цветы утром было приятно, даже если ими были несколько бутонов, вырванных у домика Деметры или собранных со стен какого-нибудь заросшего прохода в Лабиринте («откуда ещё мне их взять? Если ты не заметил, тут нет цветочных магазинов»). Пикник у озера всё ещё был милым, даже если они просто унесли тарелки из обеденного павильона и половину из этого украли наяды. Они могли быть на удивление злопамятными и совсем не забыли первый полученный Кавехом букет (попавший одной из них в лицо), оставив их мокрыми и не настолько сытыми, как хотелось бы. Дождь в лагере не лил, но ссорились и страстно целовались они достаточно, чтобы выполнить квоту драмы, и вычеркнуть пункт из списка. Да, аль-Хайтам его таки записал. Не все попытки были хотя бы близко к романтичным. Аль-Хайтам протянул ему пластиковый стаканчик с кофе, не отводя хмурого взгляда от женского журнала с «10-ю лучшими романтическими идеями для вашего партнера», если верить обложке. — Большинство пунктов включают завтрак или другой прием пищи, — жалуется он, — Но есть в павильоне и за столом, определённо, удобнее. Так что бери кофе. Как не странно, его это более, чем устраивает. Кофе-машина в Большом доме всегда была привилегий исключительно для старост. Казалось, будто они дали мистеру Ди клятву ни за что ею не делиться, потому что даже Сайно ни разу не выпросил у Тигнари взять ему порцию. И только попробовав Кавех понял почему. Кофе был воистину магическим. Если бы его парень не относился так равнодушно к негласным правилам, ему, возможно, пришлось бы придумывать как отобрать у брата позицию старосты. Он находил несколько ироничным то, что в день оглашения состязаний хотел увидеть одну очень конкретную личность в своих ногах. Потому что по окончанию тех же соревнований эта личность оказалась между его ног. Но, о, он определённо не жаловался. Небольшая часть его, помнящая обиды не хуже наяд, даже раздумывала о воплощении в жизнь фантазии семнадцатилетнего Кавеха о душевых. Лайле в отместку. Но это было слишком смущающе, и ему хватало других забот, помимо «мести» своим друзьям за подшучивания. К примеру, ему предстояло ещё многому научиться. Об отношениях и о любви к себе. Путь был долгим. Он едва переступил через постоянные сравнения с другими, и теперь постепенно учился делать то, что хочется. Или, задачка более насущная, попасть в университет в лагере Юпитера. — Поверить не могу, что ты не сказал мне, — возмущается он, размахивая руками, — Что у тебя уже есть две из трех рекомендаций! Я не имею понятия как добыть и одну! Аль-Хайтам пожимает плечами: — Не велика разница. Хирон наверняка отправит нас на квест ради получения следующей. А там уже можно будет придумать способ получения двух оставшихся. Услуги всегда тянутся цепочкой. Но, возможно, Янус или Эрида могли бы подписать тебе хотя бы одну. Учитывая… Учитывая то, что в груди его ещё клубится разочарование от всей этой подлянки с рекомендациями, Кавех не слушает его рассуждений дальше. Вместо этого он тянет Хайтама за воротник, соединяя губы. Чтобы почувствовать себя лучше. И сын Афины с готовностью исполняет его желание, мягко целуя в ответ. Легкий ветерок приятно треплет волосы, воздух пахнет заходящим солнцем и совсем скоро начинающей желтеть листвой. Лето неминуемо уходит. Растают и его тревоги. У Кавеха было всего три хобби. Искусство архитектуры, талантом к которому его наверняка одарил отец, жалобы на старосту домика Афины и долгие поцелуи с его парнем. Но, быть может, в будущем их станет больше. Ведь правда была такова, что всё только началось.