Ге(ро)йские будни полубогов

— Ты не обязан этого делать, — напоминает Тигнари уже в невесть который раз. Кавех упрямо качает головой. — Но я хочу. «Нет, не хочешь» написано у Тигнари на лице, но он только устало вздыхает. Знает, что дело гиблое. Если Кавех себе что-то внушил, это прочно и надолго. Старосте домика Аполлона остается только смиренно надеть свой шлем, закинуть за спину колчан со стрелами и заняться тем, чем должен. — Позицию с прошлого раза ещё помнишь? — спрашивает он. Кавех морщится. В прошлый раз его поставили у реки вместе с детьми Афродиты. Той частью детей Афродиты, которым до игры совсем не было дела. Они предпочитали рассматривать свои отражения в воде, решая кому стоит подстричь чёлку или сменить цвет, и обсуждать последние сплетни, вместо осторожного выжидания противника, который и так не покажется. Они были очень милыми, а Кавех втянулся в обсуждение очень быстро. Но проблема была в том, что ему до игры дело было. Его братья и сестры определённо были больше вовлечены в действие. И Кавех, остро желающий быть полезным, чувствовал себя так, будто его списывали в утиль. Тигнари хлопает его по плечу, бросает быстрое «Тогда удачи» и уходит. Кавеху остаётся только семенить к реке, сжимая крепко рукоять нового меча. Слишком тяжелый, слишком длинный, слишком изогнутый. Кавех совсем к нему не привык. Но тот, который был как раз таким, как нужно, он потерял. И кроме себя в этом мог винить разве что богов. Все Представители были освобождены Хироном от традиционного захвата флага. Аргументировано это было тем, что им и без того хватает забот. И на прошлой неделе Кавех бы с благодарностью воспользовался возможностью. Он не был таким уж большим поклонником игры и ему действительно хватало своих забот. Но сейчас ситуация отличается. Из-за брошенной в аль-Хайтама золотой лиры Кавех почти выбывает из состязания. Вернее, из-за того, что забывает её забрать перед побегом. И, признаться, Кавеха это не слишком расстраивает. Но Аполлон грозится Эриде скандалом с начальством, доказывая, что его сын выполнил задание. Он нашел символ, он нашел выход, он пришел вторым. Так какая разница, если вместо него тот самый найденный символ принес следующий участник? Дисквалификация из-за подобной мелочи просто возмутительна! Эрида согласно кивает, не горя желанием разбираться. Яо Яо и Розария выбывают. Первая так и не пребывает на арену по истечении временного лимита, вторая — поднимает руки и сдается, когда ей порядком надоедает бродить лабиринтом. Дэхья, Кавех, аль-Хайтам, Эола, Кадзуха и Сян Лин проходят дальше. До пятерки лучших рукой подать, но он не может почувствовать гордости. Отец уделяет ему внимание, но вместо радости его обжигает стыд. Это так жалко, но в голову не приходит ничего лучше, чем загрузить себя делами. Не дать себе времени на проклятущие чувства, которых у него слишком много. Так, чтобы не думать. Не думать о том достоин ли он всего этого. Не думать о том разочарован ли в нём на самом деле отец. Не думать о том, что сказал аль-Хайтам. О том, почему его так задевала такая показательная разница между ними. Или о том, как сильно даже после злостной тирады предательская часть его хотела, чтобы Хайтам поцеловал его ещё раз. В целом, было бы отлично не вспоминать о кое-каком сыне Афины вообще. Но это было невозможно. Кавех делает то, в чём порядком поднаторел. Широко улыбается обрадованной его появлению Нилу, вытаскивая наружу лучшую версию себя. Уверенную, дружелюбную, забавную, всегда готовую помочь и полную энергии версию себя. Совершенно ожидаемо, аль-Хайтам не принимает участия в необязательной активности. Кавех может забыть о нём по крайней мере на время захвата флага. — Кажется, мы опять вместе не у дел. Неужели их постоянный план теперь — это продолжать собирать всех, кто их слишком отвлекает, в сторонке? Нашим стратегам не помешало бы поучиться прямолинейности. Позвать на свидание было бы гораздо эффективней. Он в шутку подражает тону Альбедо, наверняка занявшему позицию главного стратега. Несколько девочек посмеиваются, несколько помладше прикрывают руками румяные щеки. Ребята, занимающие командующие роли, всегда были популярной темой для обсуждений. — Нет-нет, — мотает головой Нилу, — всё с точностью наоборот! У нашей группы важная задача. Девушка вводит его в курс дела очень бегло, ведь время поджимает. Оказывается, они как раз таки должны были привлечь внимание. Только не в качестве стандартной приманки. Группа, которая обычно не принимала активного участия и в глазах противника не представляла сильной угрозы, идеально подходила для диверсии. Но другая сторона должна была это понимать. Они собирались сыграть на самоуверенности противника. Пока множество групп будут сражаться, продвигаясь с нескольких направлений одновременно, действовать быстро и незаметно. Притвориться, что действительно пытаются обхитрить их таким образом, пробравшись на важные для противника точки. Убедительно сыграть попытку украсть флаг втихую. И непременно попасться. Тогда, когда красная команда будет уверена, что раскусила уловку, они приведут в исполнение настоящий план. Звучало… странно. И сложно. Скрытная-но-привлекающая-внимание заведомо провальная, но успешная диверсия. Кавеху было вполне по вкусу. Их группа разделилась на маленькие команды по двое, разбредаясь кто куда. Объективно говоря, лучшими бойцами среди них были Кавех с Нилу. Девушка была очень трудолюбива и постоянно брала уроки фехтования у сестры. Пусть она и не стала столь же сильна, но Дэхья помогла Нилу создать собственный стиль владения мечом. Каждый раз, когда Нилу сражалась, она выглядела так легко и грациозно, будто танцевала. А Кавеху было слишком неловко признаться, что он ещё не привык к новому мечу и не уверен так ли хорош, когда Нилу смотрела на него сверкающими глазами, полными ожиданий. Так что им двоим закономерно досталась самая трудная область. Кулак Зевса, где с наибольшей вероятностью были и флаг, и охрана. Радоваться или нервничать, но как он и хотел, ему наконец досталась важная роль. Он мог быть полезным. Он мог бы стать героем дня. Когда копье Сайно проходит сквозь кусты, почти отстригая длинную прядь волос, его сердце сжимается. Приходит время действовать. Они с Нилу бросаются в разные стороны. Кавех обходит двух парней из домика Ареса справа, тупой стороной меча полоснув обоих сзади колен и ударив ближайшего в бок рукоятью, и заставляет крупных братьев налететь друг на друга, теряя равновесие. Нилу слева блокирует выпады Сайно. Острое копье молниеносно, будто жало. Но подобно неспешному потоку, клинок дочери Афродиты плавно отводит каждый удар в сторону. Небесная бронза сверкает, сталкиваясь. Сайно что-то кричит, давая остальным знать о том, что они тут. Кавех не различает слов, уклоняясь от прорезавшей воздух стрелы. Будучи сыном Аполлона, не имеющим таланта к стрельбе, он наблюдал за тренировками лучников даже слишком много. Проследить направление, откуда она прилетела, не составляет труда. Но стрелявший перемещается между деревьями невероятно шустро, и следующая стрела летит уже с другой точки. Должно быть, Эмбер из домика Гермеса. Кавех прячется за ещё одним крепким мальчишкой, слишком крупным и мускулистым для своего возраста, что бросается на него следом за братьями. Броня принимает на себя удар ногой, достаточно сильный, чтобы отбросить его к ближайшему дереву. Нечестно. Проклятые переростки из домика Ареса. Их что там кормили кирпичами и агрессией? Может, это была гордость Представителя, а, может, слишком быстро воспитанная привычка. Но всё, что Кавех слышит это своё громкое сердцебиение и мысль о том, что он должен достать флаг. Это похоже на идею-фикс. Пригнуться, удар рукоятью в челюсть, ускользнуть, парировать. Бежать. Стрелы пролетают мимо, не задев его лишь чудом, грязь проседает под ногами, а сыновья Ареса приходят в себя. Он ныряет за камни, что тут же блокируют поспевающие за ним стрелы, и хватает красный флаг. Есть! Кавех разворачивается и выставляет меч перед собой, готовый к близящейся драке против троих мускулистых детин разом. Успех подогревает решительность, будто солнечные лучи. Он украл флаг, а Нилу не позволяет Сайно, самому сильному среди охранников, отвлечься. Если он только… Он чувствует, как движется под ногами земля. Тартар, только не Розария или ещё кто, способной прорастить лозу. Что может быть хуже, если в такой момент он сразу же будет связан? То, что в такой момент, он просто провалится неизвестно куда. Желудок переворачивается, будто неведомая сила резко дергает его вверх и так же резко отпускает. Только-только добытый флаг падает на землю, подобно его надеждам проявить себя. Ну какого Аида. Несколько раз ему приходилось слышать рассказы о предыдущем старосте домика Гефеста, проклятого Тюхе. Что бы он не делал, неудачи всегда преследовали его. Если он пойдёт работать в кузницу, то в его руках сломается молоток, раскалённое железо прожжёт его кроссовки или вовсе начнётся пожар. Если он сядет в лодку, она непременно будет дырявой. Если сорвёт яблоко, то следом на голову его упадёт гарпия. Даже если он просто будет идти на обед, то обязательно запнётся и упадёт. И Кавех сейчас сочувствовал этому парню как никогда прежде. Обидно, должно быть, было до слёз. Кавех кричит.

***

В открытый рот что-то попадает, и Кавех закашливается посреди крика. По лицу хлопает что-то мягкое и облако пудры поднимается в воздух, попадая в нос и оседая на ресницах. Сильный, неестественный вкус духов, застрявший в горле, заставляет кривиться. Кто-то над ним недовольно щёлкает языком, и несколько маленьких рук насильно разглаживают мимические морщинки. Всё это происходит за считанные мгновения. Кавех даже не успевает сообразить где находится. — Всё готово, сэр! — чеканит высокий голос. Кавех, всё ещё невероятно сконфуженный, наконец рассматривает окруживших его четырех девушек в развевающихся одеждах. Ауры. В центре между ними стоит босая девочка-подросток с листьями в волосах. Ясно, как день, что говорила она. Её глаза налиты кровью, а губы слишком красные. Кавех невольно вздрагивает. Что тут (где бы «тут» не было) делает менада? Разве они не, ну, немного дикие? — Отлично, отлично, — высокий кудрявый мужчина в дорогом итальянском костюме отстранённо кивает позади неё. И Кавех правда не хотел этого делать. Но он вскакивает на ноги и взмахивает мечом, распугивая нимф. Ауры сразу же отпрыгивают от него подальше, но менада только смеётся. Кавех выставляет меч прямо перед ней. — Какого Тартара происходит?! Мужчина вздыхает. Хлопает медленно в ладоши. — Так, так, молодой человек, довольно. Мы должны начать съемки через три, о уже две, минуты. Оставьте драматизм для камеры. Кавех не двигается. Мужчина ворчит себе под нос полное досады «Ох уж эти полубоги», а затем обводит рукой комнату. — Происходит то, что мы сейчас посреди съемки специального выпуска для Игр Богов. Последние дни перед определением пятерки сильнейших, сами понимаете. Интерес к интервью сейчас на пике, зрители решают за кого болеть и делают ставки на то, кто из вас выбудет. Нарезать несколько моментов, добавить после поражения, и вуаля — ох какие рейтинги гарантированы… Леди, леди! Что же вы застыли? Две минуты до начала, напоминаю. Испуганные ауры тут же приходят в себя, подлетая к лампам, камерам и микрофонам. Одна из них даже держит в руках чёрную хлопушку, совсем как в кино. Комната, на которую он смотрит как следует, похожа на вполне нормальную съёмочную студию. Кавех не понимает чувствовать ему себя злым или опустошенным. Для них всё это действительно было каким-то телешоу. Боги, как всегда, были эгоистичны. Им не было дела до смертных, а полубоги по большей части были просто удобны. Одной прихоти достаточно, чтобы разрушить чью-то жизнь. Разумеется, они не поинтересуются твоим мнением, если им что-то нужно. На что он только рассчитывал? Выдернуть его прямо посреди важного момента потому что им хочется посмотреть на некий «особый эпизод» посреди Игр Богов было чем-то не требующим обдумываний. Естественным в кои-то веки. И от этого становилось только обидней. Только вот, бога перед собой Кавех всё никак не может узнать. — Кто вы? — Агон, кто же ещё. Кавех молчит. — Персонификация состязаний. Всё ещё ничего. Мужчина закатывает глаза. — Агонии? Олимпийские игры? Серьезно? Потерянное поколение. Ну… Хотя бы «Дискобол»? — в итоге он заходит достаточно далеко, чтобы повторить позу статуи. И Кавех со смутным узнаванием наконец выдаёт глубокомысленное: — О. Агон издает нечто среднее между высокой нотой негодования и глубоким вздохом, подразумевающее под собой смесь разочарования и оскорблённости. А затем оборачивается к Кавеху спиной, явно не желая более иметь с ним дела. Хлопает в ладоши, поторапливая нимф. — Полубоги, — фыркает он, — Пропащее поколение. И бац — среди череды хлопков звучит щелчок. Знакомое чувство, пережитое буквально только что, накатывает вновь. Будто в один миг пузырьки газа поднимаются к горлышку бутылки, а затем внезапно растворяются. Содержимое желудка переворачивается. И в следующий миг Кавех находит себя сидящем на раскладном стуле у потрескивающего костра. Позади него бьются о песчаный берег оранжевые в свете заходящего солнца волны, напротив — подпекает над огнём нанизанные на палки маршмэллоу Агон. Идентичную деревянную палочку с тремя пухлыми зефирками Кавех находит в собственной руке. Менада громко кричит «Мотор!» и мужчина улыбается ему широкой, открытой улыбкой. Будто не он несколько секунд назад только и делал, что недовольно фыркал да закатывал глаза. Ауры наводят камеры и наставляют микрофоны, ловя в кадре эту блестящую улыбку. — Благодарим за ожидание! Ваша любимая рубрика Игр Богов, «Закостёрные беседы у Агона», снова в эфире! Сегодня компанию вашему верному ведущему составит очень особенный гость. Вы его знаете! Обхитривший и обкрутивший вокруг пальца фаворита самой богини Мудрости, непоколебимо верующий в высшую волю своего отца, с метким броском и скандалом ворвавшийся в тройку лучших на последнем испытании… Поприветствуйте горячими аплодисментами представителя лучезарного Апполона! Ка-а-а-вех! Агон кричит в фальшивом восторге. Менада на каком-то устройстве включает звук громких оваций. Ауры ловят его перед линзами камер, и боковым зрением он замечает, как на большом экране в другой части студии радостное лицо Агона сменяет его собственное. Кавех хочет заползти под кресло и умереть, захоронённый в наколдованном песке. Он машет камере рукой. Улыбка ощущается такой натянутой, будто вот-вот порвётся. Но он не смеет сорвать сильнейшим мира сего их дурацкое шоу. Даже для паршивых Богов он парадоксально хотел быть хорошим человеком. — Так, Кавех, — Аргон смакует слоги так, будто они превращаются в расплавленный зефир у него на языке. Голос его сочится энтузиазмом, когда мужчина выставляет перед ним палочку с аппетитными маршмэллоу, словно микрофон: — Почему, по-твоему, именно ты достоин победы? — Думаю, среди Представителей нет никого, кто недостоин победы… Хмурый, подстрекающий взгляд. — Но именно я желаю её больше всех! Поверьте, нет никого, кто хотел бы этого больше. Я сделаю всё возможное, чтобы мой уважаемый отец не был разочарован! — Ух, какая страсть! Похвально, похвально. Лучезарный Аполлон, должно быть, сейчас горд своим выбором, как никогда. Кавех ясно улыбается со счастливым «надеюсь» и скромно посмеивается на камеру. От собственных слов горько во рту. — Конечно, конечно. Уверен, наши зрители с готовностью тебя поддержат. Не так ли, дорогие зрители? Аргон быстро переключается, обращаясь к наблюдающими за ними через камеру Богам. Он льстит, шутит и завлекает, как порядочный ведущий. И где-то между пустыми словами, вылетающими изо рта мужчины, Кавех думает, что это не так уж и плохо. Он переворачивает маршмэллоу, не давая ей подгореть. Шоу было дешёвым, казалось, будто Агон играл в куклы. Но чувство это большинству полубогов было уже знакомо. Он даже не мог быть разочарованным. Потому что ожидания — ошибка наивных дураков. Ну, по крайней мере ему не нужно думать о других своих ошибках, их зелёных глазах или последствиях. Ненадолго он в каком-то смысле побудет героем дня. На экранах, мгновенно стеною закрывших фальшивое море, прокручиваются кадры с предыдущих раундов Игр Богов. Должно быть, собой они являли воспоминания кого-то из невидимых наблюдателей. Кавех на экране звучит странно пренебрежительно, уточняя «которая первичная богиня?», а затем резко опрокидывает винный бокал и выпивает содержимое до последней капли, выглядя так уверенно, будто планировал это с самого начала. Всё было совсем не так, и всё же он создает впечатление истинного хитреца. Аль-Хайтам на экране подхватывает его тело, как только оно начинает падать, и самостоятельно решает скрытую головоломку. После череды махинаций, явно занявших несколько промотанных Агоном минут, верхняя половина головы сатира откручивается под его пальцами и обнажает пустую пиалу. Аль-Хайтам выливает в неё душевные муки, оставив лишь один глоток для себя. Выпив же его, даже не меняется в лице. Дверь, ожидаемо, открывается. И с Кавехом на спине, поразительно надёжно удерживаемым, он преодолевает полный атлетических испытаний и препятствий коридор. Практически весь маршрут вновь был вырезан, но выражение лица Хайтама достаточно красноречиво. Это было действительно надоедливой (а значит, тяжелой) задачей. Аль-Хайтам на экране заканчивает похожим на ездовую лошадь, которой удобно воспользовались. Агон поет хвалы его изобретательности в способах прохождения и называет настоящим стратегом, Кавех неловко посмеивается. Боги. Кавех на экране — нерушимый кремень. С раскрытыми руками принимает бушующие ветра, приближающиеся скалы и открытые пасти адских гончих. Смешно, он кажется решительным, а не желающим умереть. Боги… Агон распинается, настоящий Кавех оправдывает его ожидания. Сочиняет Аполлону целую оду и сердечно благодарит. Он не уверен за что. Но он ведь хороший, достойный сын. Быть может, и его отец в это поверит. Кавех на экране так похож на того героя, которым хотел быть. Компетентный, он не теряется в заколдованном лабиринте и уверенно держит свой путь. Способный, он искусно расправляется с пугающей химерой. Агон хлопает в ладоши и перематывает момент, проигрываю схватку на нескольких экранах одновременно. –… очень грациозно. Позволь заметить, это весьма уникальный способ ведения боя, требующий не только уникальных навыков, но и быстрого мышления. Как ты пришел к использованию бумаги Гекаты в качестве оружия? — Я хотел стать архитектором с раннего детства, так что довольно много рисовал да чертил в свободное время. Однажды уважаемый отец сделал мне щедрый подарок в виде альбома, что смог бы воплотить эти рисунки в реальность. И кто бы не попытался обратить такой дар в своё оружие? — Действительно, смертные известны своей смекалкой и новшествами. Всегда что-то придумаете. Потому за вами так интересно наблюдать. И, позволь заметить очевидное, ты в этом плане не разочаровывал… Сообразительный, перед лицом огромного сфинкса он тянет время. Словно у него с самого начала был план. Сосредоточенный, он выбирает идеальный момент, чтобы воплотить в жизнь собственного сфинкса. Будто в нём не было страха. Удачливый, словно сама судьба благоволит ему, в нужный момент с его препятствием расправляется булыжник. Полемат, он также легко срабатывается с другими, без промедлений объединившись с Сян Лин. Настойчивый, он движется вперед и находит место своего назначения. Он благородный. Всего в шаге у цели Кавех на экране останавливается и стремительно разворачивается, как только слышит просящий помощи крик. Как настоящий герой. Когда настоящий Кавех смотрит на Кавеха на экране, он едва узнает в нём себя. Таким он был в чьих-то глазах? Таким он будет в глазах Истории? Тогда что насчёт тех героев, чьи совершенные образы он ставил на пьедесталы в своей голове? Сколько нерассказанного хранилось в их легендах, сколь правдивы были они, отраженные в чьих-то глазах? Быть может, Ахиллес и Геракл тоже чувствовали сомнения и подавляли дрожь в руках? Может, тем, о чём мечтал Персей, убивая Медузу, был покой? Герои древности были ему незнакомцами, далёкими сказаниями. Даже современные герои превращались в такие же истории о подвигах да свершениях. Так были ли они действительно так недостижимы, какими он привык их считать? Агон шутит и смеётся над своей же шуткой, спрашивает о чем-то и Кавех бездумно что-то отвечает. Кадры вновь сменяются, передвигаясь сквозь события вперед. К его позору, к сочной драме, на которую ведущий всё пускал слюни. О Боги, нет. Он не смеет смотреть, не желая видеть во что превратится его болезненная обида в чужих глазах. Это было личным. Он чувствовал себя таким униженным тогда, таким задетым. В тот момент он не думал о любопытных глазах наблюдателей, он не думал о проклятом соревновании, он не думал ни о чём. Запоздалое «Ай?» звучит всё так же. Подняли ли ауры звук? Агон хвалит его меткость, «достойную сына Аполлона». Кавех запихает в рот маршмэллоу, за раз опустошив всю палку. Только с огня, они обжигают нёбо. Но пока у него набит рот Агон не может ничего спросить, рассчитывая на его комментарии. Он слышит собственный голос, злой и срывающийся, и притворяется глухим. Агон же напротив — обсуждает обозреваемые кадры с небывалой страстью. — … Действительно, кто бы мог подумать, что за кулисами Игр Богов бурлят такие страсти. Кажется, ещё немного и мы бы внепланово увидели первую драку передачи. Или, может, что-то ещё, не менее увлекательное? Уж лучше бы мы увидели, как Мойры перерезали нить одного воплощения соревнований. — Но, эксклюзивно на «Закостёрных беседах у Агона», позвольте посвятить вас в самые истоки горячей драмы на шоу. Агон делает плавный пасс рукой, и все экраны сливаются в один. Огромный экран переливается голубым цветом, словно морские волны, и что-то жидкое надувается, словно пузырь. Заточённый за квадратной рамой, пузырь этот вскоре не находит места и лопается. И сквозь него проступают новые воспоминания. Он видит женщину посреди леса. У неё длинные волосы, зеленое платье и знакомая улыбка. Позади неё — старая машина и большой чемодан на колёсиках, выбивающиеся из общей картины. Она кладёт руку ему на плечо. Губы её произносят знакомые слова. «Ну же, иди. Ты ведь хороший мальчик, верно, Кавех?» — Наш сегодняшний гость впервые прибыл в Лагерь Полукровок в возрасте восьми лет. Уже тогда он был очень хорошим маленьким полубогом. Очаровательно, не так ли? Это были его собственные воспоминания. День, когда мать оставила его. Так старался ей угодить, так не желал разочаровать, но так и не сумел перевесить её желание уйти. Матери он не был нужен. И в конце концов, он сделал то, что «хороший мальчик» должен был. Поднявшись на вершину холма, восьмилетний Кавех молча смотрел, как уезжает в неизвестность старая машина. С того дня он ни разу не покинул лагерь. Ведь у него больше не было куда идти. Его жизнь, словно обрезки одного долгого видео, отображается на экране. И Агон рядом с ним, будто закадровый голос в фильме, смеет вести повествование. Кавех едва может проглотить кашу из маршмэллоу, образовавшуюся во рту. Он видит Хирона, ведущего его по лагерю в первый раз. Он видит, как Аполлон признает его. До смешного похоже на избрание его в Представители. Он видит старших братьев и сестер, которых не видел уже давно, и ещё совсем юные лица своих друзей. Дэхья стала жить в домике Афродиты, спустя неделю, Тигнари появился в лагере, когда у Кавеха уже было четыре бусины, Сайно и Барбара — когда их было пять. Он не принял Фишль в домике Аполлона до тех пор, пока их не стало семь. Он любил встречать новичков с тех пор, как ему исполнилось девять. –… Год спустя, когда Кавех полностью освоился в лагере, прибыл полубог младше, чем был он. И Кавех тут же решил взять его под своё крыло. Он решил, что теперь будет «крутым старшим». Поправь меня, если цитата не точная. Но разве не умилительно, — Агон смеётся. Он видит несносного мальчишку, что с первой встречи поставил под сомнение его авторитет старшего (ему было целых девять, это почти двузначное число!), и вскоре стал его лучшим другом. Он забавно морщит нос, скрещивает руки на груди и требует доказательств, когда Кавех рассказывает о том, что бокалы в обеденном павильоне волшебно наполняются всем, что только пожелаешь. А затем большими блестящими глазами смотрит на кофе, который им, определённо, пить было ещё нельзя, и клеймит эксперимент успешным. Потом все последующие истории Кавеха он слушает так внимательно, будто в мире нет информации важнее. — И так расцвела крепкая, чистая дружба. «Кто бы мог подумать, что Представители Афины и Аполлона, за которыми мы наблюдали, были так близки?» могли подумать вы. Они же учинили такой скандал, что организаторам пришлось сверяться с правилами! Он видит большую книжку с картинками и опасную ночную вылазку с прятками от гарпий в поисках того, что сейчас казалось сущей ерундой. Он видит ужасный фильм, режиссёром которого выступал его собственный отец, и злое лицо Хирона. Он видит оставленные на озерной глади блинчики, листок с ещё неумелым портретом и деревянные мечи, оставленные на снегу. Вообще-то ребёнком Хайтам был милым. С ним было приятно проводить время, и Кавеху он очень нравился. Лучшей частью в нём было то, что вскоре аль-Хайтам перестал уезжать из лагеря по прошествию лета, как другие. «Разве тебе не нужно возвращаться домой? Твоя бабушка не будет скучать? А ты? И та крутая школа? И…» Хайтам поджал губы, и слабо покачал головой. Тихим, бесцветным голосом он сказал: «Буду я там или нет уже не имеет значения. Теперь я — ничто более, чем один элемент в эмерджентности.» Одиннадцатилетний Кавех не знал, что такое эмерджентность, или откуда таких длинных слов понабрался девятилетний аль-Хайтам. Но даже став чуть старше и поняв, что тогда он просто повторял услышанные от кого-то слова, Кавех всё равно ни разу не переспросил. Ни разу он не поднял эту тему и многим позже того, как понял, что он имел ввиду. Потому что у Хайтама не было причины уходить. И Кавех чувствовал себя менее одиноким. Воспоминания, отраженные в его собственных глазах, сменяют друг друга. Будто кто-то быстро пролистывает страницы, совсем не заботясь как глубоко в раздел личного он забирается. Смотреть на события прошлого через призму собственных глаз того времени, странно. Позволять сделать это неведому количеству глаз чужих — тошнотворно. Кавех хочет, чтобы это прекратилось. — Но-но-но, дорогие зрители, кому есть дело? Настоящий вопрос ведь «что же случилось?». Он видит дорожку, в ночи протекающую сквозь лес, пещеру Оракула вдалеке и ствол дерева, за которым прячется. Он видит кентавра, на своем долгом веку тренировавшего бесчисленных героев, и тринадцатилетнего мальчишку, шагающих по медленно зарастающей дорожке. Он слышит их разговор. «Нет нужды», — говорит мальчишка, и отправляется на свой первый квест. Чтобы вернуться героем и оставить уколотого обидой пятнадцатилетнего мальчишку позади. В одиночестве стоять в том же лесу, ведь он вновь недостаточно хорош. — … смертная природа. Разочарованы? Удивлены? Так мелочно, обида превращается в столь типичную людскую зависть. Наш юный Кавех до сих пор не отправился ни на один квест, а вот о подвигах его некогда лучшего друга мы наслышаны. Тем или иным образом, — Агон подмигивает камере, и несколько аур тихо хихикает, прикрывая рот. Мужчина вздыхает в притворном сочувствии: — Разве это не заставляет хотеть поддержать его больше? Бедняжка, он чувствовал себя таким никчемным. Так хотел что-то доказать. Годами копил злость и неприязнь, подначивая соперничество. О, как легко меняются чувства полубогов. Кавех накопил столько грусти, злости и обиды, из-за того, что четыре года назад его не позвали на поиск. Даже не верится. Если только… Хммм? Если только тут не припрятаны подводные камни? Он чувствует себя публично высмеянным и избитым. Жар охватывает щеки и щипает под глазами. Последние капли терпения иссушает разъяренная гордость. Он видит накладывающиеся друг на друга, словно обрывки быстро прокручиваемой плёнки, образы одного и того же человека. Он видит взгляды. Прямые и украденные исподтишка, долгие и мимолетные, бесчисленные взгляды. Словно само его внимание было приклеено смолой. Прежде, чем уже открытый рот Агона успевает издать хоть звук, Кавех подрывается с места. Сорвав с пояса меч, он смотрит на мужчину свысока. Собственный голос, который за последние минуты пришлось услышать больше, чем хотелось бы, раздается приказным тоном. — Достаточно, шоу окончено! Менада позади кричит «рекламная пауза! Рекламная пауза», и по телевизору в углу, транслирующему их шоу, идёт рябь. У Агона дёргается глаз. Не меняя позы и выражения лица, сквозь сжатые в широкой улыбке зубы он вкрадчиво произносит: — Полубог… Что, по-твоему, ты творишь? Кавех чувствует, как тяжелеет в руке клинок. Но это не меняет его действий. Юноша отводит лезвие в сторону, и отступает сам, выходя за пределы кадра. — Ухожу. Как я и сказал, интервью подошло к концу. — Думаешь, что можешь действовать мне на нервы и избежать последствий? — Думаю, что найти замену ведущему — не проблема. А вот искать нового Представителя в самом разгаре соревнований? Навредив мне сейчас, ты бросишь вызов не только моему отцу, но и всем, кто с нетерпением ждёт нового выпуска своей любимой развлекательной передачи. Но, коли так желаешь, будь Эрилохом и зарежь вола Солнца, прошу. В студии была всего одна дверь. Ручаться за то, куда она вела, не приходилось, и всё же Кавех шагает к ней без раздумий. Уж лучше так. Агон, даже не являющийся божеством, ничего не предпринимает, когда он дёргает за ручку. — До свидания. Удачных съемок, — выдыхает Кавех перед тем, как оказаться по другую сторону. Из-за деревянной двери он всё ещё может слабо расслышать, как мужчина щелкает языком и недовольно причитает: «Пропащее, пропащее поколение. Один за другим только и пытаются испоганить мне работу, несносные полубоги. Обрежь! Меняем сценарий!». Закрыв глаза на мгновение, он делает глубокий вдох, и медленно выдыхает.

***

Когда Кавех открывает глаза, перед ним просторный белый коридор. Такой непритязательный, что взгляду больше не за что зацепиться, через несколько десятков метров он расходится на два идентичных белых тоннеля. А деревянной дверцы за спиной более не наблюдается. Стоит Кавеху только сделать шаг вперёд, и посреди помещения стоит мужчина. Так, будто всегда там находился. Мужчина приветливо улыбается ему. Или лучше сказать, одно из его лиц ему улыбается. Красный берет, неведомым образом умещенный на двух глядящих в разных направлениях головах, и небрежно накинутый длинный шарф невольно придают ему вид этакого стереотипного уличного художника. Кавех часто моргает, никак не в силах рассмотреть оба лица одновременно, и, кажется, в какой-то момент они даже сливаются в одно. — А вот и ты, — произносит оно. Так тут его тоже ждали. Надо же, какой он сегодня востребованный. Мужчина не ждёт ответа на приветствие, если его можно таковым считать. И не особо впечатляется настороженным выражением лица. — Я твой лучший друг, я твой злейший враг. Я бог Янус, бог дверей. Входов и выходов. Начал и окончаний. Бог выбора. И наша встреча означает лишь одно, отпрыск Аполлона. Тебе предстоит сделать выбор. Кавех находил подозрительным факт того, что Агон, неизвестный и богом не являющийся, имел столько сил. А теперь ещё и Янус объявился. Он слышал при каких обстоятельствах герои обычно сталкивались с этим римским богом. Конечно же, выбор никогда не оказывался чем-то безобидным, вроде того, какие хлопья съесть на завтрак. За Играми Богов, вне всяких сомнений, скрывалось что-то большое. — Так сейчас мне предстоит важное решение, от которого зависит судьба мира? Что-то, что только я могу сделать? — Эм… нет. Не думаю. Удружил. — Решение, которое ты должен будешь принять, не обязательно будет одно и не обязательно сейчас. Ты стоишь на перепутье. На нескольких, если быть точным. Одно, а может и не одно, из них действительно может повлиять на судьбу мира. А может и нет. Кто знает? Выбор твой. Но оставаться на перепутье больше не является опцией. Ты должен выбрать. — Можно хотя бы узнать из чего, собственно, выбирать? — О, но ты ведь уже знаешь. Янус перекидывает невесть откуда взявшийся ключ из одной руки в другую. Кавех упрямо смотрит на него в ожидании. Не знает. Ну, может у него есть несколько предположений. Но ведь это! Такие вещи не имеют никакого отношения к «важному» или «способному повлиять на судьбу мира». Это просто… Не имеет значения! Янус прячет ключ в обоих ладонях, и тот бесследно исчезает, стоит ему развести руки в стороны. — Какая, по-твоему, разница между тем, что тебе нужно, и тем, что ты думаешь тебе нужно? — наконец звучит, отбиваясь от стен, совсем не громкий голос, — Продолжать участие, победить, отправиться на свой первый квест, такой важный и загадочный, снискать вековою славу, стать любимцем Олимпийцев и тем героем, которым ты хотел быть? Или? Он не называет другой вариант, но на одной из стен коридора появляется дверь примерно с него ростом. Точно такая же, словно отражение, появляется на противоположной стене. — Преследовать всё те же идеалы? Или? И вновь, он не договаривает. Пара дверей возникает рядом с предыдущими. — Продолжать отрицать и притворяться? Или? Ещё две двери. — Выбирай. Будешь ты и дальше закрывать глаза, — он поднимает правую руку, обращая ладонь к тоннелю справа. А затем поднимает левую, указывая уже в сторону левого: — Или же пришло время действовать? Крошащимся эхо оседают его последние слова на коже, и, словно отблеск вдалеке, мужчина просто исчезает. Тихо стучит маленький ключ, упавший на то место, где Янус стоял всего мгновение назад. Всё, что Кавех может сделать — это подойти и подобрать его. У ключа нет зубцов, а на изящной ручке вырезан двуликий бог. Кристально ясно, что с его помощью откроется любая из шести появившихся дверей. Но Кавех не спешит. Долгие минуты он стоит на перекрестке между двумя тоннелями. До тех пор, пока пальцы не сжимаются крепче вокруг ключа, полностью пряча его в ладони. Он выдыхает, и звучит это, как принятие с легким осадком досады. Даже не взглянув на раскинувшиеся по все стороны двери, представляющие собой разные решения к разным дилеммам, Кавех направляется в тоннель слева. Все эти решения — костяшки домино. Выбор, который необходимо сделать, на деле был лишь один.

***

— Есть о чём поговорить. Аль-Хайтам вопросительно поднимает брови. Уж кого, а Кавеха на пороге в этот тёплый вечер, он явно не ожидал. Оттого стоять перед открытой дверью домика Афины даже более неловко, чем в неё настойчиво стучать. — С Альбедо, — уточняет он, отводя взгляд от нечитаемого лица перед собой. Это должно бы звучать как предупреждающее «я всё ещё зол и с тобой не разговариваю», но проблема была в том, что он вот прямо сейчас разговаривал. И скорее стыдился, чем злился. — Вот как, — только и произносит Хайтам, невозмутимо пропуская его внутрь. Тартар бы его побрал. Именно из-за него всё получалось так неловко. Мог бы хоть притвориться виноватым. Первое, с чем Кавех стыкается в домике Афины, это множество заинтригованных пар глаз, на него уставившихся. — Это приватный разговор? Кавех дёргает плечами в неопределённом жесте, несколько растерянный, и бормочет: — Это насчёт Игр Богов… Он слышит, как громко и разочарованно вздыхает Фарузан. Она толкает брата рядом локтем, тот шипит и недовольно ворчит себе под нос что-то вроде «сколько напрасных надежд». Один за другим дети богини Мудрости отводят от него взгляды, расшевеливаются и в поразительном единодушии покидают собственный домик, не произнеся ни слова. Общаются между собой они только какими-то многозначительными взглядами, словно в них встроены приемники на одной мозговой волне. Кавех таким не обладает. Потому только пялится на залёгшую между нахмурившихся бровей аль-Хайтама складку, когда Фарузан хлопает его по плечу. Коммуникационные методы детей Афины, определённо, ещё не были изучены человечеством в полной мере. Но, по крайней мере, они были эффективными. Дверь закрывается и в домике они остаются втроем, два действующих Представителя и один выбывший. Второе, с чем он сталкивается, это большая доска на стене. Цветными булавками и прозрачным скотчем к ней были прикреплены листы с заметками, зарисовки и даже фотографии. Будто подражая детективным фильмам, между ними даже тянулись красные нити. Глядя на это, Кавех не может сдержать улыбки. О том, что Альбедо расследует стоящее за Играми, знали все. Но кто бы мог подумать, насколько сильно он отдался этому делу. Не удивительно было обнаружить и другой знакомый почерк. Он был тем, кто обвинил аль-Хайтама в том, что слова его не соответствовали действиям. И он был первым, кто скажет, что этот нахал и пальцем не пошевелит, пока это не станет необходимостью. Но, по правде, кому, как не ему, знать? Хайтам никогда не был из тех, кто бездумно разбрасывается словами. Если он не скрывал презрение к Играм, но до сих пор от участия не отказался, то у него была на то причина. Не было никого, с большим доступом к информации, чем Представитель. Один такой Представитель кусает себя за щеку. — Фреска на последнем испытании изображала олимпийцев на фоне Пантеона. — Прости? — переспрашивает Альбедо, пойманный врасплох весьма бесконтекстным предложением. Кавех переводит взгляд с доски на одинаково ожидающих объяснений братьев, и скрещивает руки на груди. Агон любил осыпать пустой лестью всё, что только мог. Но в одном он не ошибся. Вопреки привычке делать из себя идиота, Кавех таковым не являлся. Его внимательности, знаний и смекалки было более, чем достаточно. — Не просто какого-то пантеона, того самого Пантеона. Римского. Разве это не странно? — усмехается он, — Ипостаси то у олимпийцев остались греческими. — Ты уверен? Это точно не какие-то похожие колоны? — тут же спрашивает Альбедо, мгновенно позабыв былую растерянность. — За кого ты меня принимаешь? Я бы опознал такие знаменитые памятки архитектурного искусства с первого взгляда, даже в потёмках. Альбедо восторженно бросается к доске. Кавех едва успевает отступить, чтобы в него не врезаться. — Ну конечно, это имеет смысл! Абаас, гримы, трёхлапые вороны, неизвестные существа… О, и это тоже. Ага, и тут, — Альбедо дергает за нити и перестраивает листы, — Если они не перешли с греческой ипостаси в римскую… И остались стабильны… — В современном мире истоки мифов сильно размылись. Человеческое общество и вера сильно влияют на них. Как сливаются культуры, так начали сливать и мифы. Они хотят убедиться, что не будут сменены и забыты. Игры Богов нужны для того, чтобы получить преимущество прежде, чем им придётся бороться. Возможно, благодаря так называемому «поиску, в который отправятся величайшие герои», они и вовсе смогут избежать борьбы и последствий слияния. В отличии от Альбедо, Хайтам остается спокойным. Он даже не смотрит на многострадальные листы в руках брата, вместо этого продолжая пялиться на Кавеха на протяжении всей своей речи. Не в силах себя перебороть, Кавех бросает взгляд в ответ. — Что? — Почему ты вдруг решил поделиться собственными наблюдениями с теми, кто очевидно против так понравившейся тебе идеи соревнований ради великого дела? — Разве это имеет значение сейчас? Вы на пороге открытия или вроде того, — отмахивается он, но взгляд не становится менее интенсивным. Хайтам упрямо ждёт ответа, и Кавех кусает губы. Ладно. Он сделал свой выбор. По правде за раз. — Я никогда не воспринимал Игры всерьез. Концепция действительно звучала хорошо, но не то, чтобы мне так хотелось всего… этого, — он неопределённо взмахивает рукой в попытке указать на абстрактное «это», вмещающее в себя все составляющие соревнований, — Я хотел не победить, а доказать, что могу победить. — Не понимаю. Зачем? — … Проблемы с самооценкой. Доволен? — произнести это получается только с вызовом. Потому что объясняться тяжело. Сказанные вслух слова словно становятся необратимыми. Стоит только раз признать, и всё, точка, неизбежность. Оно становится настоящим. И это пугает. Давит непомерным грузом. Потому что произнесённое вслух больше не получается игнорировать. Соперничество было легче сотрудничества. Комплексы грызли изнутри постоянными сравнениями. Если аль-Хайтам будет пытаться раскрыть секреты за состязаниями, ему лучше выбросить их из головы. Если аль-Хайтам против, ему стоит быть за. Всегда на противоположной стороне, возводя баррикады и вырывая ямы, он не будет чувствовать настоящего расстояния между ними. То, за чем он гнался, всегда было в чьих-то руках. Оно не было привязано ни к победам, ни к поискам, ни даже к героическим легендам. Это всегда было чувство. Возможно, что-то было в выражении его лица, а может дело было во встроенных передатчиках, но тема не продолжается. Несколько неловкий диалог неведомым образом перерастает в спокойный, постепенно становясь обсуждением. Как не странно, но не чувствуя дискомфорта, они втроем действительно обсуждают имеющуюся картину. Кавех не спрашивает почему ему позволили присоединиться. И, признаться, не слишком взволнован выводами и открытиями. Скорее растерян. Но время улетает, вечер становится поздним, и приходит пора уходить. Аль-Хайтам поднимается с кровати вместе с ним. На немой вопрос он отвечает очень просто: — Мне нужно найти остальных. К сожалению, я всё ещё их староста. Кавех принимает это объяснение. Не интересуется обязательно ли идти за ними прямо сейчас или почему «поиски» ему очень по пути. Не говорит, что они могли бы вернуться и сами, уж не потеряются. Или что его «по дороге» очень близко. Он позволяет тихим звукам летнего вечера обернуть их приятной пеленой. Он позволяет Хайтаму молча идти рядом, а себе — замедлить шаг. Вот они и оказываются наедине после случившегося на последнем испытании. Но эмоции не искрят, и разбор полётов не начинается сам собой. Приходит только легкая меланхолия. И только потому что сам ответил на вопрос, только потому что у него был длинный день, только потому что это не кажется неуместным… Кавех позволяет себе спокойно спросить: — Так почему ты тогда вернулся? Из-за жалости всё-таки? Решил, что сам я никогда не справлюсь? — Нет. Тишина. — Если я скажу, что хотел убедиться, что ты в порядке, это тоже будет считаться оскорбительным высокомерием? Ему стоило бы бросить какое-нибудь звонкое «ещё бы» и рассмеяться. Но сердце бьется так быстро, будто он пытается пробежать марафон. И слабая боль в груди заглушает разумные мысли. Как и всякий раз, когда Хайтам давал очень глупому и постыдному чувству надежду на взаимность. Отрицать это чувство было глупо с самого начала. Сквозь его ложь, казалось, не видел только мистер Ди (он всё ещё звал его Кайлом и, вполне возможно, даже не знал сколько сейчас в лагере домиков). По правде за раз, да?