Заговор Лжецов

Амноэль, 27 месяца Созревания. На утренней заре распорядился Ридж послать в город за могильщиками да плотниками. Демеру Филтогу, казначею, изготовить суммы приличные за работу. Белль сменил де Элвинтона на карауле. Ниру было велено сыскать себе помощников посмышлёнее — заняться сыскными делами. Керету же, как начальствующему над Особыми командами, казнь да пыточный спрос вести. Лауту — отдохновение пред ночной стражею. Сам донесением занялся, трое писарей с голоса трудились. Одно пойдет в архив провинции, второе — в Его Величества канцеляриум, третье — хозяину сих мест графу де Бутолону. Надобно заметить, сей дворянин с началу мятежа перста не высунул из своего замка. Хотя замок-то одно именование. Башни снесены по Олорскому указу, стены сами оползли. Дом перестроен не раз. Особнячок в лесу, не более. Однако граф вознамерился держать там осаду накрепко, для чего заперся с чадами, домочадцами и личной гвардиею в тридцать сабель. Сказывают, езжали к нему из Амноэля обыватели, дабы отвернул гнев веркеров от них, так Их Светлость чуть с тигга не ударил через окошечко. Ну и провал с ним! Не желает показываться, пущай дрожит в духоте. В Штандарт, командору де Нейгару писал сам, тайно. Особым цифирным письмом переводил, дабы не прочёл никто. И реляция сия была куда подробней открытых. И о колдовании, и о демоническом, и о неблаговидном поведении аредера Занга Лаута. Своею печатью, синим воском, запечатлел пакет витым шнуром перевязаный. Поздним утром рунд-вестовой отправился на почту с тремя открытыми, а особый гонец с двойным сопроводом выехал с тайным. Как полдень пробило, зарычали барабаны под окнами и сильный резкий глас назначеного кирасира возвестил: — За насилие бесстыдное над дамами и девицами первого, второго и третьего сословиев к смертной казни чрез погребение живьём под телами жертв именем Его Величества короля Варта Пятого Милостивого приговорены… И пошёл перечислять. Неторопливо, с расстановочкой. Шутка ли — сто с лишним злодеев именовать! Выглянул веркер в окно узкое, острое. Округ разорённых садов — оцепление из второго ареда. Посреди нарыты шесть огромадных ям. Бревна неосученые, неокорённые из поваленых яблонь наготовлены, земля кучами, толпа связаных в кругу суровых солдат из третьего ареда с палашами наголо. А далее, под колокольней, обывателей да селян колышется окиян серо-коричневый. И вой слышен окрест. Вой с плачем. Студиозусы вразнобой — кто крамолу кричит, кто деревушки офицерам сулит, кто к милости умоляет, кто ругается злобственно. Как всегда, в общем. Одним охота пред смертию натешиться, другие за кончик хвоста удачи цепляются — а вдруг и умилосердятся? Но керетовские привычные. Вот де Элвинтоновские могли и не сдержаться. Оттого Ридж их на подобное не ставил отродясь. Сквозь многоголосый гул прорвалась старая запретная песня. Давно ли гвардия свергала королей? Седлайте-ка, сомечники, коней! Мечи ржавеют коль давно без дела, А между прочим времечко приспело! Несколько обречённых подхватили нестройно, зато с лихим присвистом. Глашатай отвёл глаза от свитка. Своротим шею глупому уроду, Что вздумал ограничивать свободы. Дворянские свободы, господа! Да это ж не годится никуда. Как будем жить без права первой ночи? Платить служанкам хочется не очень. А хочется гулять и пить довольно Да жить в своих имениях привольно! Хор выровнял голоса и песня катилась далее. Надо признать, слушали её благосклонно, с тайным удовольствием. Сердца готовы кровь пролить без страха, Все надевайте чистые рубахи! Велел он рушить замки родовые И нам платить оброки годовые! Песня жаворонком взвилась в облака: Мы выезжаем по четыре в ряд, Сердца огнём отмщения горят. Беда сегодня городу Верене — Звенят уздечки, трензеля и стремя! Теперь подхватили уже все назначеные к смерти. Глаза горели, головы подняты. Вот что значит хорошая песня и к месту начатая! Мы до утра гуляли без забот, Утоплен коронованый урод — Он сгинул в нужной яме без следа. Громи таверны! Пейте, господа! Отныне и навеки мы сильны, Нам короли для виду лишь нужны. А коли что-то сделает не так, Утонет в нужнике король-дурак! Рифмованая крамола завершилась задиристым переливчатым свистом. Ридж ухмыльнулся. Сия баллада повествовала о реальном событии, случившемся около шести сотен лет назад. Разумеется, тогда так не стихотворствовали. Кто-то расстарался позже. По делу же обстояло несколько иначе. Легендарный Аэт Четвёртый, Собиратель Земель, к преклонным годам начал чудить. Он действительно попытался обрубить руки дворянской вольнице и частично в том преуспел. Ничего хорошего с этого не вышло, Азар до сей поры пожинал кислые плоды не доведённых до ума преобразований. Смесь королевского и дворянского землеуправительства создавала изрядную путаницу в делах. Так же путаницу создавало и смешаное благочинохранительство — одни города содержали стражу магистрата, другие хранились стражей дворянской, третьи — королевской полицией. На просторах лесов и нив частенько не бывало благочинохранных вовсе, ибо дворяне редко содержали большую стражу да в приличествующем оснащении. Великую роль тут сыграло ограничение числа личной гвардии. К примеру граф не мог иметь более 35-ти гвардионцев, а маркизу и вовсе более двух не полагалось. Некоторое время действовал обычай, по коему стража должна быть вдвое меньше гвардии. Таким образом пытались вернуть старинное право на «свое копье». Однако Их Величество Арн VII Суровый эдиктом 703г. окончательно развеял сии чаяния. Число стражи определялось отныне так: 4 стража на одну кваргу принадлежных земель и 1 страж на каждые 100 жителей прилежащего города. Невозможно кровопускания сундукам монетным делать? Нет желания? Тогда распускай свою стражу, подати соберёт королевский мытарь, а хранить тебя будет полиция. Вот потеря привилегии сбора податей многих и остановила. Кто же добрым желанием с берега реки ниобовой уберётся? И катилась телега далее, внося изрядное помутнение в дела. Однако притерпелись, свыклись и дивились непонятливости иноземцев, впадавших в отчаяние при уплате пошлин. Так вот: Аэт Собиратель издал в городе Олоре, бывшем тогда летней резиденцией, эдикт от 12 дня месяца Цветения года 212, предписывающий срывать башни замков. Тем он алкал отбить у баронов охоту бунтовать и междуусобствовать. В замке с дырявыми стенами долго не высидишь. Но Его Величество не учёл, что конная коронная гвардия целиком состоит из дворян. Они-то и утопили его в нужнике на заднем дворе дворца, стоило королю прибыть в Верену в начале месяца Золотой Листвы. Молодые конники воспользовались тем обстоятельством, что пеший штандарт корон-гвардии ещё месил пыль на Северном тракте. Вообще-то штандартов тогда не было. Были сотни, тысячи, отряды, ещё что-то. Доподлино ведомо, что конников было около трёх сотен. Касательно гульбы до утра — то на совести сочинителя, ибо верные королю воины гарнизона устроили опьяневшим от вина и лёгкой добычи кавалеристам кровяную колбасную. До утра дожили всего несколько человек, а сумели скрыться и того менее. Последствия были ужасны. Прослышав о смерти короля, взбунтовались сразу несколько провинций, началась резня за трон. Аристократы одновременно желали восстановления древних привилегий, но каждый Великий Дом хотел зреть на троне своего короля. В конце концов в Азар вломились войска Империи Герфонс — император решил, что подобный случай раз в сто годов бывает. Были сражения, ведомы случаи отваги беспримерной, но всё тщетно. На сто семьдесят лет над азарскими землями воздел лапу имперский Алый Пес. Кирасир прокашлялся и продолжил чтение «могильного реестра». Падали имена, словно гири в молоко: — Рош Аренштор. Кунт Урбылалька. Маркиз Фейт Шторнах. Ерц Натугаль. Ерц Гунтун. Цейл Бодисот. Эн-граф Лон Олив. Наконец солдат свернул лист и тут же приложился к фляжке тёплой воды с яйцом — глотку умягчить. Экзекуторы рукава засучили, колпаки, фартуки поправили и давай студентиков выдёргивать, да в ямы спихивать. Ой, крику. Ой, визгу. Ой, рыданий, молений, проклятий, ругани да вою животного. Одну набили, стали с телег покойниц нетребованых валить. Там кто разберёт — от насилию померла, али с перепою? Женску пола? Нетребованая? Вали навалом — королева льда сама решит — у неё такого сокровища валом. Шевелилась масса белая, парило от неё, шёл дух тяжкий. Хоть на льду, а все ж кто четвёртый, кто седьмой день во смертушке. Синюшные уже, с чёрными пятнами. После бревна скатили — дабы не выкопался никто. Валили так, чтобы стволы сучьями цеплялись. За вторую яму взялись, а на первую могильного цеху люд заступами землицу швыряет. Будет оплоту учёности славная заметка как бунты учинять. Долгонько сучьям с комлями из земли торчать, словно перстам кривым. Лишь весной, верно, осядут бурты чёрные. Ничего, на хорошей землице новые сливы-груши произрастут. Третью яму веркер смотреть не стал, лишь поднявшему очи демеру Тройну Аффенору кивнул милостиво. Мол продолжайте и далее. Двинулся в иную часть громадного строения. По дороге перехвачен был наставником мэтром Чехашем, выслушал жалобы на погромы в либрарии и естественных учений зале. Кирасиры, оказывается, приспособили прозрачные чаши, в коих всякие уродцы, потроха и зародыши содержались, под ночные вазы. — Допрежь надобно мыслить было, мэтр. — отрезал веркер. — Да не мутить головы молодняку касательно чарок за так. Мэтр возопил что не оставит дело и до самого герцога Оша, канцлера, дойдёт. Веркер зевнул, да согласился. Ступайте, мол, мэтр, хоть к Лойе, хоть к канцлеру, хоть к Его Королевскому Величеству. Может и возвернут утеряное, а что до всяких уродцев, так у вас их и так хоть в поленницу складывай. Потроха можете из повешеных выдрать, дозволяю. Ну а зародыши — то вовсе дело неблагочестивое и почти что подсудное — плод из матери вырывать на потребу учению. После велел мэтра под ручки вышвырнуть за ворота и впредь не допущать, дабы душу не смущал всякой чепухою. Караульные от себя мэтру ещё и пинок по мягким местам добавили. Чехаш поорал из-за ворот, подобрал полы своей мантии, отряхнул от пыли пышный берет, да округ пустился. Не пущают в эти ворота, пролезу в задние, куда на казнь пошли глянуть обыватели. Экая пакость! Не-е-ет, он добьётся сумм на оправдание убытков! Они ещё не знают магистра лекарских наук канцеляриста первого рангу Чехаша! Вешали ближе к трём. Скучно вешали. И глашатай был другой, гнусавый, и вообще дело муторное. Три сотни пошли под петлю. Экзекуторы уж не ждали, сразу выводили, на лавку водружали по десятку, да отправляли в Лёд. Виселицы плотники соорудили просто — толстые канаты протянули с остриев ограды за переплёты выбитых окон над Познания площадью, а к оным приспособили петельные верёвки. Топором ни разу не махнули. Кое-какие казнимые провисли носками до мостовой, вышло несправно. Да там особо и не старались. Так, почтили сталью кто подыхать не хотел. Шесть верёвок по шестьдесят петель. Пустых осталось штук сорок-пятьдесят. Руки отряхнули, пошли трапезничать. Реестр могильный на доске изобразили, за ворота выставили — вмиг толпа слетелась. Внимательный глаз Керета приметил новые лица — явно не амноэльские. Ага. Вот и прискакали тётки да мамки, дядьки да папаши. Будет Зангу прибыль изрядная. Уль Керет с семнадцати годов одиночкой был. Вся отрада в Кусе усастом. Да вот друг последний — Лаут. «Это ж какое горе случилось, что внучка слепой уродилась! Маги, хари бесстыжие, дюжину хуров требуют за заклятие простенькое. Ну и как ему кривды не чинить?» Сам Уль добра не скопил. Домик прикуплен в тихом сонном городишке, да брату высылает по двадцать три с половиною ниоба в месяц, что пол-жалования составляет. Ну а куда же тому, калеке, деваться? Ни ног, ни руки. «Обрубок. Ни жены, ни чад, ибо вся его судьба разбойная, каторжанская на роже прописана. Эк жизния сложилась. Вместе на улицах голодали, в подённые нанимались, побои претерпевали.» Уль в Белые угодил, а Фирт — в лошажьи головы. Только недолго он гулял большими дорогами. Поймали — да не стража, не полиция — селяне окрестные. Вилами истыкали, ноги загноились. После в каторге руку обвалом раструщило — всё отрезали лекаришки неумелые. Теперича Фирт при весёлом доме приживалом у любови своей былой, что хозяйкою там. Пьянствует, девок гладит, хозяйку ублажает — с того, да с пенсиону братского и жив. Вечер душен был, тяжек. Тучи роились в небесах. Верный знак, что к утру опростается твердь облачная ливнем. Стемнело, на башне факелы зажгли. Убивцев было двадцать три. Тащили их связаных наверх, да без последнего речения скидывали. Крик, хруст, шлепок — следующего. За пару часов управились. Из городу приезжали за покойниками. Снимать повешеных веркер не дозволил — висеть де, покуда сами не падут по гнилости. Забрали сброшеных, от сечения померших, от ещё от кое-каких причин в подвалах. Спрос пытошный многого не дал. Никто в колдунстве не сознался. А веркер за делами да экзекуциями, на коих обязан пребывать был, и в советную залу не заглядывал. Да и доброохотных не сыскалось. Прибыл демер Лорфельд с кнортом — сейчас же разлили по котелкам и снесли экзекуторам их долю. Прочим выдавали что осталось. Полбочки в каретный сарай заперли под караул «к вину не склонных». Кое-какие виды имел веркер на эти полбочки.