Заговор Лжецов

30 день Созревания В полдень к кишащему людьми поместью вышла печальная процессия — уставший от проклятий, сбитых ног и нравоспасительных поучений граф де Бутолон, его толстая, на редкость говорливая, супруга и две изгвазданые всхлипывающие девицы под конвоем едущих шагом белых. О да, солдаты лихо поживились в обречённом поместье. Большинство свалили мешки на фуры, но перемётные сумы также чуть не лопались от ложек, канделябров, кубков, вилок, всяческой одёжи из хорошего полотна, сукна, шёлка, бархата. У выезжавшего со двора во главе конвоя демера Нольса Фейертана поперёк колен свисал на обе стороны огромный свёрнутый ковёр. Конвойные грубо пинали, тыкали клинками, били кулаками и толкали конскими боками скрученую попарно дворню. Посреди двора грузили на фуры убитых белых, числом двадцать один. Подъехавший с рапортом Керет отчеканил в своём манире что раненых в деле четырнадцать, затем критически глянул на командира и поправил число на пятнадцать. Де Бутолона, не слушая возмущённых воплей по поводу разграбления, запихнули в фуру и приставили караул. После Керета веркеру передали короткое послание от Нира. «Потерял трёх убитыми, пять — поранеными.» — писал Тэм. — «З. в подвале, Ц. В. бежал. Его полюбовница зарублена, понеже швырялась всякой утварью. Аредер Нир» — Что они все, златожорки объелись? — риторически простонал офицер, сползая наземь. — Керет, графа в камеры. С домочадцами раздельно. И быть сему месту черну и пусту! — Слушаюсь, господин веркеррр! Унылая скрипучая колонна тянулась по долине прочь от столба чёрно-рыжего дыма, в коем уносилась к богам Башня Буто. Ридж дремал в седле. Губу заговорили, лекарь уверял, что рубца не станет. Перед ним тарахтели фуры с покойниками. «Теперь к могильным, к камнеписцам. Читать погребальную. Одиннадцать, да три, да один, да десять. Двадцать и пять могил на городском кладбище Амноэля с одинаковыми надписями на камнях «Такой-то. Миру Явлен в год сякой-то. Пал на Службе Его Величества в год 810й» От небес взят, в земь отыдешь. Прими, Белор Грозный, солдата короля и в воинства небесного ряды возведи. Не поднесёт более лечебного бульону Шейр своей болезненой жёнушке. Не обнимут многочисленые детки резонёра и силача Гроштора. Забьётся в рыданиях, получивши казёную эпистолу и тощую котомку сына, вдова смотрителя торговых рядов Лорток из Вомферса.» Сердце веркера облеклось камнем. Потому ни малейшего любопытства не проявил он к воплям о пощаде, доносившимся из-за поворота Южного Тракта, когда выворачивали к Амноэлю. Там люди Керета развешивали на деревьях дворню в знак жуткого напоминания каково противиться и не содействовать обладателям горжета со скрещёнными кинжалами. 30е Созревания, вечер. Перед вечерней трапезой слёг с лихорадкой Белль. Рана в бедре нарывала, гноилась. Аредер уснул с тугой повязкой, одурманеный снадобиями. Измученый лекарь притащил полупьяного капеллана читать молитвы. Святой отец то бормотал по требнику, то прикладывался к фляге. На пятом глотке Хуттер флягу из руки вырвал и пригрозил нажаловаться Ниру, известному неприязнью к служителям церкви. Отец Асл промолчал, но обиду затаил. Тихо было в тот вечер в верхних покоях. Зато в нижних творилось невесть что. Во-первых, злющий, как стая недокастрированых демонов, Ридж велел пытать Зелерна и Бутолона до «признанию полнейшего» и орали оба дворянина так, что стены дрожали. Белые вообще не любят убийц сомечников. Во-вторых, сам веркер выслушивал невесть как пролезшего мэтра Чехаша. Визжал мэтр куда тоньше, чем в прошлый раз. Он, видите-ли, узрел среди повешеных наилучшего законоведа. Наконец, де Каро надоело, он махнул рукой и мэтр полетел за ворота прямо под ноги выходящего из города штандарта пехоты. Отчего штандарт выходил в ночь, никто не понял. То ли Мортона что-то торопило, то ли он решил, что по ночному холодку легче шагать. Солдатня не преминула пройтись по полам мантии книжника и затоптать его берет в грязь. Ри сошёл вниз мимо вытянувшихся караульных, распахнул дверь и грохнулся на словно наособу поставленый табурет посреди камеры. Прямо перед ним шагах в шести вверх ногами висел растянутый «на четыре угла» голый губернатор Зелерн. Седые волосы растопырились веником, лицо залито слезами. Тело покрыто струпьями и порезами, ожогами и рубцами. Пол в крови и нечистотах. Здоровый мастер допросных дел, облачённый в скользкую бордовую кожу, курит трубочку и резонёрствует: — И чего молчать-то? Чего? Ну, много намолчал, гостенёк дорогой? — мастер помешивает лопаточкой мерцающие угли в жаровне. Веркера он не видит, ибо сосредоточен на деле. — Я те что, младенец? И не думай отпасть со свету, дед. Я тя в полнейшем понимании содержать стану, покуда глотка твоя не лопнет. Вот ща писарь кусты обмочит, далее двинемся. Погреем железом задницу, а после напоим. Любишь мятной лист с паточкой? Во-во, тож самое, только мятки-то, уж не обессудь — не припасли. Ух, горячее! Горячей не сыскать. Ведро цельное жертвуем, покуда не изопьёшь, на покой не отправим. Неучтиво-с! Веркер в упор смотрит на Зелерна, морща нос, ибо вонь в пытошном застенке неописуемая. — Мне и без ваших признаний всё ведомо. — устало произносит он. — Вор. Вор у Его Величества. Мастер разворачивается и вытягивается, держа лопатку у груди. Ридж делает жест, означающий разрешение продолжать. Палач обходит жаровню, пересыпает огоньки, поглядывает на командира из-под густых бровей. — Ваша участь ясна насквозь. — веркеру скучно и уныло. — Петля. В любом исходе. Один вопрос — где ваш пёс Цур? Зелерн с усилием растягивает щербатый рот в идиотской улыбке и хрипит: — Не получишшш. — Получу. — Ридж встаёт. — Работайте, мастер. — и выходит в струю затхлого, пыльного, но всё же воздуха. В камере, где трудились над Бутолоном, было ещё неблагостней. Тут присутствие изволил иметь сам Керет, а потому спрос шёл без продыху. В углу под факелом стоит за пюпитром грамотей, исполняющий обязанности спросного писаря. В пальцах перо, чернильница на поясе. Графа спиной свернули на шипастом барабане и охаживают по холёному животу раскалёнными прутьями. Благородный господин непрестанно писается и надрывно вопит что он невиновен, тысячу раз невиновен, это всё Зелерн, погань чернильная, это всё Цур, убивец с большой дороги. Керет же расхаживает вокруг и мерно увещевает: — Сознайтесь же, сударь. Сознайтесь, легче станет. Два палача грели в особой малой печке железные прутья, качая мехи. Двое секли поддопросного. Жжёным мясом воняло так, что слезы текли. — Вы бы хоть окошко отворили, ястребы непреклонные. — пробубнил веркер, не решаясь шагнуть в жаркую отраву камеры. — Керет, скажите ему: слово офицера — расскажет про Университетум, отправлю на коронный суд. — Слышишь ли, негодяй? — Керет опрокинул на голову графа ведёрко ледяной воды. — Сам господин веркер обещает. Палач поменял прут, размахнулся и словно случайно зацепил де Бутолона по детородному отростку. — Да!!! Дааааааааа!!! — завопил граф во всю глотку. — Сознааааюююююю!!! Не нааааадоооооо!!! По барабану потекла жижа — благородного господина от натуги прохватил понос. — Обмойте и пусть сказывает. — веркер поморщился. — Всё, от начала до конца. Что рёк ему де Шамо, что — Зелерн. Какую долю имел и отчего Их Мудроначалие согласился на малый кус. — Есть. — глухо отозвался Керет. Был он зеленоват лицом, но держался. Видно, тоже подташнивало. Всё-таки пытать всяко лучше в приспособленой каморе со стоками и отдушинами. На крайний случай — во дворах. Риджа скрутило пополам и вырвало у лестницы. Утерев мгновенно взвывшую губу, веркер выбрался наверх и пошёл к себе, радуясь каждому глотку воздуха. По дороге встретил де Элвинтона и велел снять вешеных, вывалить за ворота. Маркиза перекосило от отвращения, но приказ есть приказ и деваться некуда. Пришлось под конец рундирования заниматься противным делом. Ох, сколько проклятий полетело в спину веркеру от кирасиров четвёртого ареда! Ведь пока срежешь, пока выволочешь — весь в гнилой жиже. И двор скользкой от неё. И падали, и вляпывались, и кляли на чём свет стоит. После все пригодные бочки растащили — стираться и мыться. Как назло дождь перестал — нечему смыть гниль с плит потёртых. У себя Ридж залпом выпил две чарки кнорта подряд. Мутило ещё. За окном гас хмурый день. Прошёлся по комнате, присел на подоконник. Содрал сапоги, пошевелил пальцами ног. «Скотство. Полгода веркером и этакое навалилось. Послезавтра надо командовать поход. Завтра последний день. Ладно, студиозусов выпущу, окромя зачинных. Нечего обывателям все тонкости ведать. Гадючье гнездо! Зачинных сжечь в назидание, ибо не за то бьют, что гуся украл, а за то, что вовремя не удрал. И Зелерна с ними спалить. Де Шамо — в ссылку, в Исс с представительной эпистолой батюшке. Знаток отрав завсегда заговорщикам пользителен. Де Бутолона отвезу в Верену, всё равно самому ехать с подробным донесением командору де Нейгару. Вейнегара — вот имечко, так и отдает империей Лэнг — в сыск явить. Хм, имперец? А что если и правда имперец? Тогда корсар явный. М-да, Зелерн-то, оказывается, и судьёю сребролюб бывал. А ещё полубог в подземной реке. С ним что делать прикажете? Ой-ей, демером нелегко приходилось, а всё же веселей живалось.» Нир предстал пред командиром, словно привидение. Под глазом синяк, рука на перевязи. — Красавец. — ядовито вердиктировал веркер вместо приветствия. — Это Цур тебя так приласкал? — Девки! — Тэм дёрнул уголком губ презлобно. — Бордельные девки! Ух и яры, сучки. Ножничками ноготными этак руку пропороли — двинуть не можно. — И чего явился? Регалиями хвалиться? Тэм закатил глаза: — У тебя, друг мой, тож регалия презнатная. Кролик, лишь уши приделать. Ридж потрогал губу языком, сплюнул за окно кровью. — Имеется такое. Графчик-то сознался. — Зрю. — Тэм без дозволения развалился на стуле. — Обильно рвало Вашу Светлость? Ридж сверкнул глазами и промолчал. — Сознался он под пыткой, а под пыткой, друг мой, и ты сознаешься в растлении младых овечек. Соблаговоли выслушать нашего юного друга несмотря на час, клонящийся к закату. — Тэм склонил голову набок и посмотрел на веркера особо хитрым взглядом. — Соблаговолю. — Ри откинулся на переплёт рамы. — Зови. Вошедший Ирет поначалу пытался рапортовать, но веркер поморщился, просил эн-офицера присесть и отведать вина, на кое глаз глядит. После чего рассказ демера стал поживее и попонятней. Ирет состоял у Лаута, а потому в первые экспедиции не отправился. Когда же прилетевший на взмыленой хрипящей лошади посланец привёз весть о баталии при Башне Буто, Нир живенько напомнил Лауту, что демер Ирет отведён под его начало для сыска и не пустил под предлогом «делать в той мясорезне нечего, да и скучища превеликая, поверь». На самом деле, как вставил Нир, он не желал, чтобы Ирет с младых лет приучался к трофейному обогащению, ибо оное, хоть и является доброй старой традицией, ведёт к нравам лаутовым. Вместо того Вейса засадили за составление реестра ведомых сведений, каковой способствует выявлению неувязок в деле. Вот тут-то и изъяснилась странность. Покойница-колдунья и вполне ещё живой де Шамо указали на де Бутолона, как на главного злодеятеля. Но ведь всё обустроил Зелерн. И деньги забирал человек Зелерна! Отчего же Их Мудроначалие довольствовался частью? Он ведь мог и прокатить графа на коляске без лошадки под крутую горку в ухаб великий. Тогда Ирет вспомнил о Бунке и спустился в камору, где скучало «сие недоразумение мышастое медузное» (Ирет был родом из-под Порт-Орени и вворачивал иной раз побережные словечки). Молодой человек вошёл в камору, пощёлкивая огромными клещами прежуткого вида, кои он одолжил у Рола из керетовских мастеров. Для блезиру кухарь безвозмездно облил щипцы говяжьей кровью. «Мышастая медуза» чуть не померла со страху. Когда Ирету казалось, что экс-ректор виляет, он просто поигрывал клещами или крутил с задумчивым видом перед собой. Вот забытый-то всеми Бунк и поведал истинную правду, в чем поклялся именами Лойи и Крата. Ридж слушал и челюсть его отвисала всё ниже. Итак, лгали все. Совершенно все. Де Бутолон никогда не получал от Университетума ни гроша. Он и вправду выслушал план де Шамо. Но план и предусматривал возведение в ректоры Бунка! Это де Шамо, бесясь от маниры графа вести дела обходными тропками, сыскал Цура Вейнегара — жестокодушного и сребролюбого типа, имевшего необъяснимо огромное влияние на губернатора, своего хозяина. Цур убедил Зелерна визитировать к Немелору и был весьма недоволен неудачей. Вейнегара Бунк видел несколько раз. Сам он от ректорства отбивался, но однажды к нему бесцеремонно ввалился «огромный мужлан с руками величиной с заступ, костлявым ликом и с золотой — золотой, судари мои! — бляхой на шее». Бляха была с ладонь. На этакую штуку можно купить неплохое поместье. Вейнегар носил оную скрытно, но уж если вывешивал поверх сюртука из толстого бархата, то пощады ждать не приходилось. Вейнегар поднял тощего книжника за отвороты камзольчика, рыгнул в лицо вином и луком, страшно заглянул в глаза и выдохнул «Будешь!» Бунк более не возражал. В сонных грёзах являлся к нему страшный Цур с бляхой и давил ручищами. К сей беде прибавилась смена гвардии. Всё тот же Вейнегар рекомендовал (точнее рекомендовал Зелерн, а Вейнегар привёл) Их Светлости немытого косноязычного Добура из Кармалона. Как уяснил себе Бунк, королевство Кармалон затерялось среди подобных ему крошечных государств на необъятном Брете. Зелерн писал, что «сии искусники клинков будут поосновательней нынешних дуболомов Вашей Светлости и всяко лучше охранят Вашей Светлости покой и оплот». Старых гвардионцев из числа землеробов прогнали со двора, а в Буто поселились тридцать два бретца с «ужасающими манирами, неясным говором и грубыми нравами». Они «вкушали пищу подобно свиньям», они «испражнялись где прихотелось, оправдываясь на Отца-Нашего-Крата, коий верно, ходя по земи в безвременьи и созидая травы, клал на них, чтоб росли гуще», они пили мутное гадкое вино, кое сами жали из гнилых яблок, и обрюхатили всех пригодных баб в окрестных деревнях. Они били отцов и братьев порченых девок так, что многие от тех побоев «отошли в Ущелие чрез малое время». Граф не возражал. Граф де Бутолон вообще полагал, что пятое сословие создано богами для того, чтобы прочим сословиям было на ком отводить печали. По средам он порол своих мужиков, избирая предназначеных в поездках по селам с пятницы. Просто тыкал пальцем и говорил — Этого. Ни за что. Попросту «дабы впредь памятовал и не бунтовал». Похотливость бретских дикарей сулила прибавление в числе цепных людишек и сие было по нраву де Бутолонам. Правда один вёрткий сумел пробраться под юбки и к младшей барышне, но и тут грешок скрыли. Нестойкую доченьку граф спешно сосватал за бедного родича из провинции Ларнар, служащего штурвалером на Его Величества боевом флоте, а проходимца казнили сами бретцы, пояснив, что семья господина — богоравное и такое мять на сене непотребно! После сего признания, граф и вовсе не чаял души в бретской гвардии. А дикари расхаживали по поместью, как по лесу, задирали дворню, грубо шутковали над несчастным наставником и устроили отхожее место у него под окном, поскольку там «кусты гущее». Бунк был рад сбежать в Амноэль, лишь только Немелор «оставил должность по хворости». И телега покатилась своим чередом. Цур записался в учение и получал треть поощрительной казны, хотя намекал, что лучше бы половину, понеже «эти поросята и так больно жирны». Ещё Цур перекупил одно заведение поближе к Университетуму и устроил там игорный дом, где подчищал кошельки студиозусов, заманивая оных прелестями особо набраных девиц. Вейнегар был очень неглуп. Он сыскал девиц попригожее и поязыкастее, каковые могли и философическую беседу поддержать. Причём «бордельный билет» не выправлял, поскольку девицы считались как бы гостьи заведения. Со временем туда повадились шлюхи из тех, что себя повыше товарок чтут, и дело зазвенело во все колокольцы. Заглядывать в «Перо и Циркуль» считалось пристойным. Это же не какой-то там бордель с деревенскими дурами! Хозяин приветил пару юнцов, почитающих себя стихотворцами и объявил четвёртый день каждой декады «днём поэтическим», когда каждый мог прочитать стихи всем и любому. За впервые читаное полагалось пол-кувшина дешёвого вина. Но то была лишь приманка в мышеловке. Со временем любой гость сходил в прокуреную нижнюю залу, где не вели учёные речи, а стучали зернью в «чёт и нечет», «пять — двадцать» и «герцога». Там крутились подставные, обученые самим хозяином, игроки. Новичку давали выиграть, а после раздевали до исподнего. И вот тогда наступал Час Небесного Просветления. Вейнегар предлагал дрожащему должнику приятственный выбор — отдать долг — о, мы подождём, но не более сорока дней и под залог! — деньгами, выполнить некую работу — обязательно в ином городе и не всегда ясную, но всегда нечистую, поделиться «честным имечком», то есть отдать удостоверительные бумаги, а самому явиться к губернатору и жалиться, что утерял. Или оказаться в самом отвратном состоянии — рабом на плантациях Лэнга, как совершенно законно проданый через Лаэль неоплатный должник. Каким образом будущие невольники попадали в Лаэль через пол-континента Бунк не ведал, но полагал, что дело в речной и морской контрабанде. За полтора года пропали бесследно более ста школяров. В градовом управительстве у Вейнегара все они числились «утонувшими от неумеренного винопития с неотысканием тела». С «Пера и Циркуля» отчисляли не самые великие деньги графу, присовокупляя ложь, из коей следовало, что казна оказалась скудна, но что имеем-с, то непременно покорно поднесём «благодетелю и покровителю». Тем временем де Шамо подбился к либрарию госпоже Ендеженир, очаровал и склонил на свою сторону, ведая, что кормилица особой сущности по сути второй человек в Университетуме. Собственно, для восстановления в правах хватило бы и покорного во всём Бунка, но де Шамо желал возведения в эн-ректоры гласом Совета, а Совет Бунка на дух не выносил и все его прожекты проваливал. «Бедная Алис» развернула бурную баталию за возвращение своего полюбовника и была близка к виктории, когда де Шамо неожиданно рассорился с графом, вызнавшим какие суммы проходят помимо него. Лур обустроил бунт, решив крепко насолить и сюзерену, коему бы пришлось оставить мечты о богатстве навеки, и несдержаному на язык Зелерну, каковой и разболтал охмуряемой им старшей дочке де Бутолона из какой бочки льётся ему в кошель состояние. Студиозусы взбунтовались. Кроме прочего разгромили «Циркуль», спалив долговые расписки и прирезав нескольких прислужников. Губернатор с Бунком спрятались, Цур засел у верной любовницы и сподвижницы, ожидая часа мести. Де Шамо вступил в доброохотный отряд, дабы беспрепятственно сойтись в городе с сообщниками и забрать свою долю, каковая осталась у Бунка. Де Бутолон разъезжал по землям, сёк мужиков и ждал когда королевские войска оставят усмирённый Амноэль, дабы всерьёз потолковать о своих прибылях с градовым управителем. Впрочем, последнее уже проходило по департаменту слухов и домыслов. Но и показанное под клятвою было невероятно велико!