Внутренняя сторона ветра

      — Как вы сказали?       Журнал, который Незуко до этого держала выскользнул у неё из рук.       — Можешь раздеваться, — повторил Шинадзугава вполне серьёзно.       Санеми откинулся на подушки и, поморщившись от боли, принял более-менее удобное положение.       — Р-раздеваться?       — Ну да. Давай же, не стесняйся.       — Но… но… но… — запинаясь, бормотала Незуко.       — Мне и самому непривычно, — Санеми решил немного подбодрить её на случай, если она окажется новичком. — Конечно, мне приходилось бывать на холостяцких вечеринках, но я не верю в удовольствие за деньги. Никогда не пользовался такого рода услугами, а после того, как попал в переделку во время этого пожара, даже и думать о женщинах перестал. Но, может, Тенген прав: я уже давно нигде не бываю, а ты как раз моего типа. Так что можешь начинать. Не торопись, конечно, если тебе не по себе. Но давай всё же попробуем.       Незуко беспомощно открыла рот, от изумления потеряв дар речи. Должно быть, со стороны она была похожа на золотую рыбку, ловившую ртом воздух. Но меньше всего её сейчас заботило то, как она выглядит. Она напряженно размышляла о намёках Шинадзугавы Санеми.       Предположений было несколько, и ни одно не сулило ничего хорошего. Незуко была вне себя от возмущения, а он смотрел на девушку так, словно одежда уже лежала у её ног.       — Вы, э-э-э, вы думаете, я танцую стриптиз, да? — осторожно спросила она, решив начать с самого безобидного из вариантов.       — Да, только, по-моему, тебе недостаёт профессионализма. Вот уже десять минут, как ты здесь, а ещё ни одной пуговицы не расстегнула. Конечно, эта идея с уборкой была весьма оригинальной, но, должен заметить, не каждый мужчина оценит её по достоинству.       — Я не стриптизёрша!       — О да, я знаю. Это следует называть экзотическим танцем. Ладно, прошу прощения за то, что не проявил должного уважения к твоей профессии.       — Я не танцовщица!       — Не станешь же ты убеждать меня, что это сценическое искусство?       — Я здесь не для того, чтобы раздеваться, — прошипела Незуко сквозь зубы.       — Правда? А для чего же в таком случае?       Она возвела глаза к небу. Сосчитала до десяти. Потом до двадцати, потому что десяти было явно недостаточно, чтобы вернуть самообладание.       — Я уже говорила и повторяю: меня прислал ваш шеф. Я хочу работать пожарным, но не прошла практическое испытание. Он поставил мне условие, что, если с моей помощью вы вернётесь в часть, он даст мне ещё одну попытку. Теперь вам наконец ясно?       Незуко ждала извинений, но их не последовало.       Реакция Санеми была мгновенной и безжалостной: он расхохотался. Незуко чуть не провалилась сквозь землю.       — Ты? Пожарный? Это что, серьёзно?       — Вам вовсе не обязательно так бурно выражать свой восторг.       — Тенген не верит, что женщина способна стать пожарным, — сказал Санеми, немного успокоившись. — Да к тому же у тебя неподходящая фигура.       — И какая же фигура должна быть у пожарного?       Санеми поднял руки, как это делают борцы.       — Пошире в плечах и поуже в других местах.       Его взгляд снова скользнул по её груди. Отнюдь не плоской.       Незуко нравилось быть женственной. Нравилось всё то, что было неотъемлемой частью женственности и что другая женщина на её месте, возможно, предпочла бы скрыть.       Ей нравилось пользоваться помадой — обычно она выбирала ярко-розовую, идеально подходившую к её светлой коже. Любила делать маникюр — это была роскошь, особенно после утомительного дня в ресторане. Ей доставляло удовольствие экспериментировать с причёской, ходить с подругами по магазинам, подшучивать над героиней новой мыльной оперы и листать дождливыми вечерами журналы мод для новобрачных.       Незуко была избалована мужским вниманием, хотя и полагала, что это скорее из-за её профессии, чем благодаря внешности.       Вот уже пять лет она работала официанткой в ресторане стоявшем на перекрёстке дорог.       Незуко успела набраться опыта: к примеру, она могла в один миг обслужить пятерых посетителей, заказавших полный обед. Когда народу бывало много, она работала не покладая рук несколько часов кряду, и всегда с неизменной улыбкой на лице. Помнила, кто какой предпочитает кофе: со сливками или без, с сахаром или заменителем, и ни разу не ошиблась.       Но главное — она прекрасно умела справляться с нежеланными ухажерами. Ей удавалось поставить мужчину на место, не задевая его гордости.       Такое случалось нередко. Вот и сейчас.       — Шинадзугава-сан… Думаю, прежде чем снова предложить мне раздеться, вам следует позвонить своему начальнику. Как только он расскажет вам, для чего я здесь, вы, без сомнения, извинитесь передо мной.       Незуко говорила уверенно, так как хорошо знала шефа пожарных. Знала не только о его слабости к выпечке и отвращении к блюдам из брокколи и бобов.       Санеми прищурился.       — Хорошо. Я ему позвоню. Но только ты тем временем стой смирно и не вздумай…       — Но должен же кто-то вымыть посуду! — весело откликнулась Незуко уже из кухни. — Похоже, у вас здесь никто не убирался с тех пор, как вы вернулись из больницы. — Я никого не приглашал, — хмуро буркнул Санеми.

***

      — Стриптизёрша?! — завопил Узуй. — Ты назвал дочь Киэ-сан стриптизёркой?       — Вообще-то я не называл её так, я просто предложил ей раздеться, а она отказалась, — оправдывался Санеми, украдкой поглядывая в сторону кухни. Было слышно, как бежит из крана вода, хлопают дверцы шкафов, а Незуко напевает какой-то модный мотив. Его это немного раздражало.       Не то чтобы она фальшивила. Нет, у неё отличный слух. И дело вовсе не в песне. Кто бы ни был автор, он сочинил отличную вещь. Просто она так чертовски весела!       — Ты предложил дочери Киэ-сан раздеться? Перед тобой?       — Я же говорю, что принял её за танцовщицу из стриптиза.       Узуй бушевал так, что Санеми пришлось отодвинуться от телефона, чтобы не оглохнуть.       — Кто эта Киэ-сан? — осведомился он, когда Узуй немного утих.       — Преподавательница английского. Она была моей учительницей, когда я ходил в школу. Все учились у неё. Ты ее, конечно, не помнишь. Когда ты переехал в Токио?       — Восемь лет назад.       — Наверное, она уже неработала, но всё равно странно, что ты никогда о ней не слышал.       — Так, значит, девушка, которую ты прислал, дочь бывшей учительницы? Ну и в чём проблема?       — Киэ-сан хоть и всегда была очень добра, но если бы она узнала, что по моей вине кто-то усомнился в порядочности её дочери, она бы, она бы…       — Оставляла бы тебя целую неделю после уроков? — оборвал его Санеми.       — Ради Бога, Шинадзугава, это серьёзно, — тяжело вздохнул Узуй. — Я прислал к тебе Незуко не для того, чтобы она раздевалась. Я прислал её, чтобы она о тебе позаботилась. Ты меня беспокоишь. И ты нужен мне здесь.       — Тебе больше незачем из-за меня переживать, — голос Санеми прозвучал неожиданно дружелюбно. — Я уволился. Но для чего ей всё это?       — Она завалила практический экзамен.       — Ты заставил её пройти кросс? — Санеми подумал о получасовом испытании, которому подвергался и сам, когда устраивался на работу в пожарную часть. Конечно, он справился без труда, но ведь у него за плечами были несколько лет службы в Токио, а там случались вещи и посерьёзнее, чем этот кросс. Он ежедневно тренировался: занимался бегом, прыжками, делал упражнения с гантелями, понимая, что это пригодится.       Но ни один человек не осилил бы это испытание без подготовки. Тем более хрупкая девушка, чьё тело больше подходит для…       При мысли о совершенной им ошибке из груди Санеми вырвался тяжкий вздох. Единственным, хотя и слабым утешением было то, что любой мужчина на его месте подумал бы то же самое.       — Я должен был отговорить её, но она была единственным кандидатом на вакантное место, — продолжал Узуй. — Конечно, она провалилась, но девчонка точь-в-точь как её мама.       — Тоже очень добра?       — Не в этом дело, Санеми. Просто у неё сильный характер. Если Незуко чего-то хочет, ей лучше не мешать, а иначе прочь с дороги. Она решила стать пожарным. Хотя наш город потеряет в её лице первоклассную официантку.       — Не могу судить, — сухо отозвался Санеми. — Я ни разу не был в том ресторане.       — Ты многое потерял. Иногда зайдёшь туда усталый после долгого рабочего дня, она улыбнётся, и одинокая трапеза превращается в праздник. Если ты извинишься, она может поговорить с тобой, если тебе это нужно. А по-моему, тебе это нужно.       Санеми закрыл глаза.       — Я пообещал ей, что, если она поможет тебе, я разрешу ей пересдать экзамен, — продолжал Узуй. — Сомневаюсь, что её призвание — быть пожарным, но, возможно, так она разберётся в себе самой и поймёт, что её главный талант — способность помогать людям. А я смогу вернуть тебя.       — Я же подал заявление об уходе.       — Пока, Шинадзугава, — сказал Узуй. — Да, кстати, не забудь попросить у Незуко прощения за свою ошибку. Иначе мне предстоит объяснение с Киэ-сан. Надеюсь, ты понимаешь, что это не доставит мне большой радости.       Узуй повесил трубку прежде, чем Санеми успел уже в сотый раз повторить ему, что не вернётся.       Санеми оглядел комнату: кругом царил хаос. А ведь когда-то, до пожара, образцовый порядок был для него предметом гордости. В доме была идеальная чистота, все вещи лежали на своих местах. Он потёр подбородок, заросший двухдневной или трехдневной — а может, и четырехдневной щетиной.       Разлад был не только в его квартире, но и в нём самом.       Он тяжело вздохнул, и вздох отозвался болью в рёбрах. Санеми осторожно дотронулся до них. Приподнялся, стараясь не замечать, как напряглись все нервные окончания, и сел. Попытался встать на ноги.       Бесполезно.       Придётся ползком. Как всегда. Но только не в её присутствии.       — Незуко, ты не могла бы подойти сюда? — крикнул он.       — Хорошо, Шинадзугава-сан, — отозвалась Незуко, вплывая в гостиную с перекинутым через плечо полотенцем. В руках она несколько брезгливо держала грязную решётку с его плиты.       — Так, Незуко, сейчас ты собираешься и уходишь. Немедленно. Но прежде я бы хотел перед тобой извиниться. Я был не прав. Ты не стриптизёрша и не танцовщица, как я подумал, да и вообще было глупо решить, что Узуй прислал тебя сюда раздеваться.       — Я не уйду.       — Я вызову полицию.       — И что вы им скажете? — поинтересовалась Незуко. — Что я вломилась в дом и роюсь в вашей грязной посуде?       — Выметайся к чёрту! — рявкнул Санеми, разом забыв обо всех приличиях. От крика заболели рёбра, но всё же было приятно сбить спесь с этой упрямой жизнерадостной брюнетки. — Вечеринка окончена. Убирайся вон из моего дома!       — И не подумаю. Я собираюсь стать пожарным, а для этого мне придётся остаться.       — Я не шучу.       — Я тоже говорю совершенно серьёзно.       Их взгляды скрестились, словно шпаги в поединке двух волевых людей, привыкших добиваться своего. И ни один не собирался уступать.       — Но какого чёрта тебе втемяшилось в голову стать пожарным?       — Потому что это лучше моей теперешней работы.       — Узуй считает тебя чуть ли не гениальной официанткой. Почему бы тебе и дальше не оставаться в ресторане?       — Но в моей жизни ничего не происходит. А я жду от неё большего, — пожав плечами ответила Незуко.       — Езжай в большой город. Выходи замуж. Уверен, все твои подруги так и сделали.       — Это правда. Большинство так и поступили — уехали или завели семью. Но у меня тоже есть семья и обязанности. Я не могу оставить их сейчас.       — А что в этом такого?       — Вы знаете, что такое семья и обязанности?       — Не поверишь, кое-что знаю, — съязвил Санеми. — Ты ведь упрямая. Почему бы свою семью не поставить перед фактом: скажи, что уезжаешь, и точка.       — Это не так просто. Мама нездорова. Ей тяжело будет присматривать одной за моими младшими братьями и сестрой. Тем более мой старший брат, Танджиро, тоже уехал в большой город и редко приезжает. Если и я уеду сейчас, то всё равно не буду там счастлива.       — Поэтому ты уверена, что, став пожарным, изменишь свою жизнь к лучшему? — В голосе Санеми прозвучала насмешка.       — Я хочу от жизни чего-то большего. Не поймите меня неправильно. Труд официантки почётен. Я проработала уже не один год и горжусь этим. Но это не то, что мне нужно. Кроме того… Я видела вас той ночью.       — Какой ночью? — насторожился Санеми.       — Когда случился пожар. Я видела вас по телевизору, вы совершили подвиг…       — Никогда, слышишь, никогда не смей называть меня героем, — Санеми произнёс это тихо, но в голосе слышалась угроза. И оба они поняли, что это слово больше не сорвётся с её уст.       Он сделал глубокий вдох, несмотря на боль в рёбрах.       — Послушай, работа пожарных совсем не такая, какой ты её представляешь. Долгие, нудные часы бездействия сменяются настоящим кошмаром. А женщине придётся выносить к тому же перепалки с парнями.       — Это не так уж отличается от работы в ресторане, — язвительно заметила Незуко. — Бесконечные часы, когда нет посетителей и нечего делать, а затем наступает «час пик», когда приходит толпа народа и каждого нужно немедленно обслужить.       — Ты меня не поняла. Говорю тебе, не делай этого. Не становись пожарным.       — А я говорю, оставайтесь при своём мнении. И я останусь при своём.       — Какого чёрта я распыляюсь тут?! — взорвался Санеми. — Мне бы надо взять тебя в охапку и вышвырнуть за дверь!       — Да, но вы не можете, — Незуко торжествующе улыбнулась. — Я буду на кухне. Не знаю, что вы делали с плитой и когда чистили её в последний раз, но на конфорках толстый слой копоти. Так что расслабьтесь и подумайте, что вы хотите на обед.       Санеми застонал. Если бы он только мог встать! С каким удовольствием он вышвырнул бы её отсюда. Но стоило ему в очередной раз сделать попытку подняться, как боль, пронзившая всё тело, напомнила ему об унизительной истине: он ничем не мог помешать Камадо Незуко.