Внутренняя сторона ветра

      — О, нет, — голос Незуко дрогнул. — Как это — погибла по вашей вине?       Санеми опустился на пол. Незуко присела рядом, желая прикоснуться, утешить, но перед нею словно был гордый раненый зверь. Не стоит дразнить его. Лучше держаться на почтительном расстоянии.       — Я оставил там его жену, — тихо произнёс он. — Оставил её в том доме, и она погибла.       — Но на это были причины?       — Были, — признал он.       Санеми отвёл глаза. Незуко проследила за его взглядом, но было очевидно, что вместо дивана, разбросанных на нём газет и подноса с обедом ему видится совсем другое.       Дым, огонь, пепел.       Из соседнего двора доносились возгласы играющих ребятишек. Он же слышал вой сирены, шум бушующего пламени.       И плач ребёнка. Крики его матери.       — Расскажите мне, — попросила Незуко. Видимо, он ни с кем ещё не делился пережитой болью.       — В ту ночь я был во главе поисковой группы, — начал Санеми просто. — Предполагалось, что я знаю своё дело. Со мной был только один напарник — Томиока. Мы поднялись на верхний этаж. Воздуха оставалось только на пятнадцать минут.       — Воздуха?       — Мы носим за плечами баллоны. Полного баллона хватает на сорок пять минут. Но мы уже полчаса обыскивали здание. Думали, нашли всех. И наверх пошли, только чтобы пробить дыру для вентиляции. Знаешь, что это?       — Это было в письменной части экзамена, — вспомнила Незуко. — Нужно прорубить в крыше отверстие, чтобы в здание проник холодный воздух.       — Верно. Так мы и должны были сделать. Но не успели даже начать, как Узуй велел спускаться вниз. Здание вот-вот могло рухнуть, перекрытия уже трещали. Я шёл последним. Тогда-то я и услышал этот звук. Без сомнения, это был плач ребёнка. Ползком я пробрался на третий этаж. Дым был такой густой, что не видно было собственных рук.       — Как же Узуй-сан позволил вам идти одному?       Санеми задумчиво взглянул на неё.       — Молодец, Незуко. Ты знаешь, что пожарный никогда не ходит один: слишком велика опасность. Я понимал, что здание скоро рухнет. Возьми я с собой напарника, подвёрг бы его жизнь риску. Моим напарником был Томиока. Но у него оставалось совсем мало кислорода, и я не стал рисковать им из-за догадки.       — Вы не были уверены, что там ребёнок?       — Нет.       — Почему вы не связались с Узуем-саном и не сообщили, что возвращаетесь?       — Я сомневался, и окажись я неправ, пришлось бы зря рисковать целой группе. Я не стал связываться с Узуем и даже не сказал Томиоке. Думаю, он был уверен, что я иду сзади, пока не очутился на улице.       — Вы решили, что справитесь один?       — Да! И свалял дурака.       — А что потом?       — В плаще да ещё с баллоном за спиной пожарный выглядит точь-в-точь как какой-нибудь монстр. Пожар само по себе уже страшно и иногда дети убегают и прячутся от спасителей.       — И так они…       — Так они и погибают. Закрывшись в шкафу, насмерть перепуганные огнём и видом людей, которые пришли спасти их. Помочь в таких случаях практически невозможно.       — Боже мой!       — Я подумал, что ребёнок где-то спрятался. Должно быть, мы пропустили это место.       — И вы решили осмотреть этаж.       — Да. Я пошёл на звук, но решил не разговаривать в противогазе. Дышал осторожно, чтобы не испугать малыша. И тут я увидел её.       — Но мне казалось, Швайрон-сан говорил о мальчике!       — Я увидел его мать. Её придавило стальной балкой, а рядом лежал ребенок.       Незуко сжала его руку.       — Как ни старался, я не сумел её вытащить. И позвать на помощь тоже не удавалось. Я бросил на землю радиопередатчик, который крепится к ремню. Стоит тебе упасть — через пятнадцать секунд раздаётся сигнал, предупреждая команду, что ты в беде. Сигнал сработал, но, думаю, из-за шума и суматохи внизу его просто не услышали.       — И что потом?       — Кислород у меня был на исходе: пришлось разделить остаток на троих. И она стала умолять меня забрать ребёнка. Это был единственный путь к спасению. Поцеловав малыша, она взяла с меня слово, что я вернусь за ней.       — И вы пообещали?       — Да, хотя и знал, что это невозможно. Я взял ребёнка и пошёл назад. Как только вышел из комнаты, стены зашатались, и я уже не оглядывался. Было ясно, что в это здание никто больше не вернётся.       — Тогда и был сделан тот снимок?       — Да.       — Вы смотрелись героем.       — А чувствовал себя идиотом, даже хуже. Ничтожеством. Полным ничтожеством.       — И потом здание рухнуло?       Санеми кивнул и хотел было отнять руку, но Незуко задержала её в своей.       — Вы спасли жизнь мальчика.       — Да.       — Она знала, что её ребёнок будет жить.       — Думаю, знала.       — Вы погибли бы все, если бы вы не унесли ребенка.       — Это точно.       — Значит, другого выхода не было?       — Наверное.       — Так в чём же дело?       Санеми покачал головой.       — Я бы не хотел вновь оказаться перед выбором. Не хочу, чтобы от моего поступка снова зависела чья-то жизнь. Вот почему я никогда больше не вернусь в пожарную часть, а ты просто дура, если хочешь туда, — он с трудом поднялся, отстраняя её руку. — Настоящее испытание для пожарного — это не умение отжиматься или таскать по лестнице мешок с песком, и не способность вызубрить наизусть все пункты инструкции, предписывающей, как правильно накачивать воду в шланг. Настоящее испытание — это когда ты должен бросить человека в огне, зная наверняка, что он погибнет. Когда она поцеловала сына, я знал, что это в последний раз. И она тоже знала.       — Наверное, это ужасно.       — Если бы Томиока был тогда рядом, мы смогли бы её спасти, — продолжал он. — Я всегда всё делал сам, один, я ценю свою независимость. Но тогда следовало рассуждать как члену команды. Я должен был взять с собой напарника. Должен был взять Томиоку. Или хотя бы позволить решать Узую.       — Так вот почему вы уволились?       — Да. Я не хочу быть в ответе за чью-то смерть и в то же время слишком упрям, чтобы измениться. Мой отец и дед были пожарными, хорошими пожарными. Жили и умирали, борясь с огнём. А я больше не могу.       Незуко обняла его. Вначале Санеми хотел было высвободиться, но потом почувствовал искренность её сострадания. Слишком долго он отказывал себе в человеческом тепле. Санеми зарылся лицом в её волосы, вдыхая их запах, и вдруг — неожиданно для самого себя — поцеловал девушку.       Это был настоящий мужской поцелуй, превративший душевное тепло в страсть, а нежность — в боль.       Он завладел её нежными, сладкими губами.       И по тому, как она вся сжалась, как задрожали её губы, а из груди вырвался тихий вскрик, понял, что её ещё никогда не целовали так.       Санеми прервал поцелуй. Возможно, за эти несколько месяцев он потерял многое: веру в себя, достоинство, гордость, но только не честь. Он не воспользуется её неопытностью.       — Хотите… я останусь на ночь? — В её глазах стояли слёзы смущения от пережитого неизведанного чувства.       — Нет, — ответ прозвучал, пожалуй, слишком грубо.       — Могу протянуть между нами колючую проволоку, чтобы не пострадала ваша невинность, — лукаво заметила Незуко.       Санеми не сдержал улыбку: это была прежняя Незуко, храбрая, острая на язычок.       Тем не менее придётся объясниться.       — Незуко, я сильно изменился за эти три недели, — начал он. — И я тебе очень благодарен. Это было довольно весело. Но сейчас тебе лучше пойти домой. Я мужчина, а не калека. Ты здесь больше не в безопасности. Колючая проволока тебя не спасёт.       — Но я должна остаться, потому что вам плохо.       Он приложил палец к её губам. Санеми не хотел этого слышать. Он не хотел слышать о чувствах, которые, как он догадывался, она к нему питает. Ей нельзя оставаться у него, она заслуживает лучшего будущего. Встретить честного человека, довольного жизнью, счастливого. Зачем ей разбитый циник, который, возможно, никогда уже не сможет работать?       — Ступай домой. Тебе ведь не нужна любовь на одну ночь, а я, откровенно говоря, на большее не настроен.       Чистейшая ложь, но без неё не обойтись. И хотя ему было больно видеть обиду и потрясение, отразившиеся на её лице, это была цена, которую они оба должны были заплатить.       — Если не уйдешь сейчас же, твоей репутации придет конец. Завтра с утра отправляйся к Узую. Скажи, что ты готова.       — Но я не…       — Да, готова, Незуко. Ты сильная девушка, и не только физически. И если это и вправду то, к чему ты стремишься, я желаю тебе удачи.       Незуко безучастно смотрела на него.       Впервые с тех пор, как переступила порог этого дома, она не знала, чего хочет. Единственное, в чём она была уверена — это то, что ей не хочется покидать его.       Приняв молчание за выражение упрямства, Санеми продолжил:       — Прежде чем войти в горящий дом, спроси себя, хватило бы у тебя силы воли оставить ту женщину, не сомневаясь в том, что она погибнет? И осталась бы ты пожарным? И смогла бы после этого считать себя героем?       Отвернувшись, не желая, чтобы её слёзы разжалобили его, Санеми вышел из кухни и зашагал прочь. Оказавшись в спальне, он плотно закрыл за собой дверь. А потом дождался, когда захлопнется входная дверь, стихнут её шаги на тропинке, и зашумит мотор машины. Тогда он лёг на кровать и уставился в потолок. Лишь полчаса спустя Санеми сообразил, что забыл включить свет. Казалось, с её уходом в доме стало темнее.

***

      — И всё-таки тебе лучше сдать этот экзамен, — заключила Ханако.       Вернувшись домой, Незуко застала младшую сестру в кой той веке дома, сидящей на диване с книгой и коробкой шоколадных конфет. Однако всё было моментально отложено в сторону, как только Незуко начала изливать горе, рассказывая о том, что произошло.       — Сдать экзамен? Но я не хочу становиться пожарным. Если не обманывать себя, я прекрасно знаю, что вовсе не гожусь для этой работы, даже если мне этого очень хотелось когда-то.       — Я тоже считаю, что это не для тебя. И всегда была в этом убеждена. Я просто говорю, что нужно пройти испытания.       — Зачем?       — Если ты этого не сделаешь, твоей репутации конец. Так говорит мама, — хихикнула Ханако.       — Кстати, а где мама? — поинтересовалась Незуко.       — Пошла в булочную. Должна скоро прийти, — Ханако откинулась на спинку дивана. — Ты же практически была его рабыней: ходила в бакалею, готовила обед, пришивала пуговицы на рубашки. Все это, конечно, имеет объяснение, но если ты откажешься от экзамена, кто поверит, что вы также не делили постель?       — А даже если и так? — устало ответила Незуко, сознавая вдруг, как ей надоели эти городские сплетни.       Ханако подняла брови.       — Мне нечего стыдиться. Сегодня он практически выставил меня за дверь. Я бы осталась, но он сказал «нет».       — Значит, он порядочнее, чем я думала, — вновь хихикнула Ханако. — И всё же в твоих интересах позаботиться о том, чтобы люди не истолковали всё превратно.       — А зачем? Кому есть дело до того, спали мы с Шинадзугавой-саном или нет?       Ханако только открыло было рот, чтобы ответить, как её перебил голос матери:       — Дорогая! Посмотри на себя! Ты так привлекательна, что мужчины восхищаются тобой, а женщины зеленеют от зависти. Ты следишь за собой, и красишься, и делаешь маникюр, хотя, конечно, в последние несколько недель ты явно не дотягивала до своего прежнего уровня. Но всё равно твоя внешность рождает множество слухов. А теперь твоя личная жизнь обсуждается всеми в городе. Все сочтут, что ты состояла в связи с мужчиной и он тебя выгнал. Что поделаешь, наш город — маленький городок. Надеюсь, ты не хочешь для себя такой доли?       Незуко резко обернулась и улыбнулась матери, стоящей в дверях.       — Привет, мамуль! — поздоровалась она. — Поэтому ты тоже думаешь, что я должна пройти испытания?       — Да, и ты должна это сделать успешно. Показать всем ту работу, которую проделала. А потом, по-моему, тебе стоит уехать из города.       — Уехать?       — Девушки в твоём возрасте обычно обнаруживают, что им хочется чего-то большего от жизни. Уезжай в большой город. Выходи замуж, роди ребёнка, сделай меня наконец бабушкой. Аки-сан — замечательный человек, и с ним приятно работать, но пришло время что-то менять. Кроме того, — добавила она с лёгкостью. — Я не останусь без присмотра. Ханако будет помогать мне по мере возможности.       — Но мама… — растерялась Незуко. — Я… Я не хочу уезжать!       — Милая моя, я не заставляю тебя уезжать, — грустно улыбнулась Киэ. — Но я больше не могу смотреть, как ты гробишь свою молодость здесь. Ведь я знаю, что ты достойна большего, чем быть просто официанткой в маленьком городке.       — Нет, мама! Я же помню, как долго ты переживала, когда Танджиро уехал! А если ещё уеду и я…       — Да, было такое, — кивнула Киэ. — Но теперь я уже привыкла. Более того… я рада, что у Танджиро в большом городе всё сложилось удачно! К тому же, когда придёт время Ханако тоже уедет. Я сильно люблю вас всех, но не могу удерживать вас рядом с собой. Вы должны жить полной жизнью! Ваш отец позаботится обо мне. Я не останусь одна, Незуко!       — Но ты не будешь счастлива.       Киэ строго взглянула на неё.       — Я буду ещё менее счастлива, осознавая, что мои дети не смогли устроить свою жизнь из-за меня.       Незуко нечего было ответить на это.