Неделовые отношения

И вот опять. Вновь и вновь. Дотторе кладёт в рот очередной кусочек, неспеша пережёвывает хрустящую на зубах ореховую начинку и глотает целиком, облизывая липкие, белые от сахара губы. Длинные бледные пальцы покрыты слоем золотого мёда, сладкого, нежного, словно свет весеннего солнца. Ассистентка всё ещё невольно считает ломтики, хотя всё её внимание поглощено талией Дотторе. Она досчитала до двадцати; сейчас — двадцать первый, и предвестник тихо мурлычет от сытости, пока она усердно гладит его живот. Она отдаётся делу целиком: горят тусклые глаза, приоткрыт рот, прикушен кончик языка; кажется, она даже не моргает, напряжённая, сосредоточенная, словно хирург в операционной. Белые волосы растрепались, выбившись из-под шапочки, руки дрожат, щёки краснеют от усердия, и ассистентка аккуратно, осторожно дотрагивается до растянутой кожи, гладит, чуть сдавливает, разминает, и Дотторе довольно урчит от удовольствия. Она давно слезла с кресла и встала на колени перед креслом Доктора. Ей наплевать на ноющие ноги; так гораздо удобнее и гораздо эффективнее. Здесь, вблизи, урчание желудка Доктора слышно как никогда хорошо. Мягкая кожа слегка вибрирует под пальцами, а при неосторожном нажатии отзывается громким бульканьем изнутри. Сладости расстраивают желудок предвестника, сжимаются в густой ком, который ассистентка едва может прощупать под слоем неспокойного газа, и несомненно причиняют Дотторе боль, которую она обязана унять. Доктор стонет, но ест всё больше, уверенно и неторопливо. Иногда ассистентке удаётся нажать в нужном месте и вытолкнуть газ, и Дотторе негромко отрыгивает, тихо хихикает и насмешливо благодарит, так, что ассистентка съёживается и алеет от смущения. Двадцать пятый… Дотторе икает и болезненно охает, выгибает спину и шипит от боли, упираясь раздутым животом в нежные услужливые ладони. — Выше, — командует он и всё же тихо посмеивается, когда ассистентка молниеносно перемещает ладони на выпуклый верх живота, стремясь угодить. — Какая исполнительная и послушная… — усмехается он. — Очень хорошо. Тридцатый… Дотторе поневоле замедляется. Ломтики пахлавы немаленькие по весу и по размеру. Трёх кусочков достаточно, чтобы приглушить самый сильный голод, десяти хватит на полноценный обед, а уж тридцати… Пахлава, которую заказывает доктор, — довольно сытный десерт, но Дотторе не знает меры. Полный, округлый живот давит на колени своим весом, беспокойно бурлит, и бледная кожа на нём розовеет. Тридцать третий. Ассистентка зачарованно сдавливает бока похожего теперь на шар живота и, как бы ни было ей стыдно, улыбается, когда Дотторе мурлычет, низко и бархатисто, и придвигается ближе. Никто не оспаривает статус Доктора в этой игре. Его разрешение или запрет управляют всем процессом. Однако способность доставлять ему удовольствие даёт ассистентке бесценную возможность управлять им — да, лишь отчасти, лишь изредка, — но этот мимолётный шанс пьянит и дурманит получше вина. Тридцать четвёртый… Она осторожно наклоняется и прижимается к животу Дотторе щекой, словно ложится на подушку. Так грохот в желудке Доктора слышен ещё лучше. Дотторе негромко смеётся, и его живот мягко подрагивает от смеха. — Не время спать, дорогая моя. Ассистентка вздрагивает. Дорогая? Моя? Царица, как горят уши… — На моём животе так удобно лежать? — насмешливо мурлычет предвестник. — Д-да, Лорд Предвестник, — тихо отвечает ассистентка, с невиданной ей неохотой поднимаясь. — Удобно, тепло и мягко, — шепчет она, не в силах удержать слова в себе. Дотторе хмыкает, тихо отрыгивая и прикрывая ладонью рот. — Ожидаемое заключение. … Сорок четвёртый… Доктор устало откидывается на спинку кресла и уже без всякого аппетита надкусывает кусочек пахлавы. Сорок пятый, последний в коробке. — Я так объелся… — тихо стонет он, и его живот недовольно булькает ему в тон. — А-ах… Дотторе икает, охая от боли, и корчится в кресле, ноет, придавленный весом жадного желудка. Ассистентка верит. Дотторе никогда не ест больше одной коробки за раз, как бы ему ни хотелось проглотить больше. Сейчас же его желудок плотно набит двумя коробками сладкой пахлавы, так туго, что даже дышит Доктор еле слышно, осторожно делая маленькие вдохи, потому что живот режет от малейшего движения лёгких. — А-а-а… Дотторе вздрагивает и жалобно отрыгивает, держась за живот, стонет от орехового привкуса на языке, всхлипывает от боли… Ассистентка всё же продолжает свою работу. Ей стыдно, неприятно и грустно, что она в глубине души гордится тем, что сумела превратить Доктора в… это. Дрожащее, набитое до краёв, больное, несчастное, пытающееся сохранить остатки самодовольства… Как же она себя ненавидит. — Лорд Предвестник, простите меня! Она отчаянно обнимает нежную талию Дотторе, и он прерывисто выдыхает, склоняясь над ней. Голубые локоны щекочут щёки, горячее сладкое дыхание жжёт кожу. — За что? — тихо, невесомо усмехается Доктор. — Простите… — всхлипывает ассистентка, зажмурившись, прижимаясь к тёплому телу. — Вам больно… Она слышит мягкий вздох и тихий шорох, а затем её щеки касается липкая от сладости белая рука, поднимая голову вверх. — Эта боль… Она приятна. Ласкова и нежна. Она насыщает, — шепчет Дотторе. Маска больше не скрывает багряных глаз, мутных от сытости и боли, и ассистентка дрожит, словно кролик при виде змеи. — Вы не виноваты ни в чём. Он улыбается, облизывая острые зубы. — Разве я могу когда-нибудь потерять контроль? <^><^><^><^><^>