Неделовые отношения

— Я толстею. Чжи быстро поднимает голову, забывая о пробирке в руках. — Ч-что? Дотторе сжимает низ живота пальцами, обхватывает мягкий рулон жира, выступающий за пояс брюк, и с удовлетворением наблюдает, как расплывается бесформенная плоть в его руках. — Толстею, милая, — смеётся он, похлопывая по раздувшемуся животу. Жир натягивает тёмную рубашку, белыми мягкими пятнами выпирает из отверстий между крепкими пуговицами, и Чжи так хочется эту ненавистную рубашку сорвать, что руки чешутся. Пуговицы сдерживают, пережимают расширившуюся талию, и толстый слой плоти разделяется на заметные рулоны сжатого тканью жира. — Ну-ну, — ухмыляется Дотторе, обхватывая объёмный живот руками и грубо покачивая, — мой живот так тебя впечатлил? Жир, на удивление не плотный на ощупь, а мягкий, как мятное желе, растекается розовой массой, колышется, качается от жёстких движений Доктора, и Чжи невольно роняет пробирку. Белёсая жидкость растекается по металлу стола, пузырится и тихо шипит. Дотторе цокает языком и смеётся. — Оставь. Иди сюда. Чжи, вздрагивая, огибает запачканный стол и скорее бежит к нему, на ходу скидывая перчатки. — Давай. Принимайся за работу, — хохочет Доктор, выгибая спину так, что живот выпирает ещё больше. Чжи накидывается на него, как голодный зверь на кусок мяса, сжимает мягкий, трясущийся, как пшеничное тесто, жир, давит на желудок, выдавливая из Дотторе невольный стон, щиплет белую кожу… И не узнать в ней стеснительную, тихую ассистентку. — Т-тише, — постанывает Доктор, держась за живот. Тоненькие руки девушки, юркие лапки, залезут всюду, потискают, сожмут, пощекочут, сдавят до боли… Чжи стала очень умелой, очень смышлёной девчонкой. Быстро смекает, где лучше надавить, а где погладить. — А-а, — качает головой Чжи и нахально ухмыляется. Малышка-озорница. Ассистентка обхватывает плюшевые бока предвестника и с силой, неожиданной для хрупкой девушки, толкает опешившего Доктора к столу. — Извините, — смущённо улыбается она и резким движением разрывает пуговицы на рубашке. Ох, она готова вечно смотреть на то, как выплёскивается на тугой пояс белый, бархатный жир, освобождённый из тканевой темницы… Бледные рулоны мгновенно заполняют её руки своей нежной мягкостью, и Чжи с силой сжимает их, качает, трясёт… — Где твоё терпение? — укоризненно хмыкает Дотторе, кладя руки ей на плечи. — Там же, где и ваши пуговицы, — невинно улыбается Чжи, не отрываясь от живота. Дотторе вздыхает, провожая взглядом рассыпавшиеся по полу застёжки. — Когда ты так обнаглела? — задумчиво усмехается он, лениво дёргая белую прядь волос девушки. Словно рассматривает куклу. — Непростительно обнаглела… Чжи, балуясь, резко встряхивает живот предвестника и обнимает его разжиревшую талию, выскальзывая из крепких рук. — Извините, — улыбается она, щекоча губами бархатную кожу, и Дотторе, забывшись, мурчит от удовольствия. <^> Чжи давно привыкла к нему. К Дотторе голодному, к Дотторе сытому, к Дотторе объевшемуся настолько, что лень с места сдвинуться… Привыкла к его животу, теперь нередко разрывающему тонкие рубашки. Привыкла озорничать, привыкла быть наглой и чертовски умелой. Она знает, что нравится Дотторе. Знает, что только она может доставить ему удовольствие, которого он так жаждет. Своей исключительностью она гордится по праву. <^> Дотторе стонет, выпячивая живот сильнее, и цепляется за стол в бесплодной попытке выстоять перед искусными руками. — Принеси коробки со стола, — шипит он, запрокидывая голову с довольным урчанием. — Сейчас! Чжи в последний раз любовно прижимает ладони к пухлому животу и убегает к столу. Три коробки. Тяжёлые, такие тяжёлые, что Чжи еле поднимает их все. — Отлично, — усмехается Дотторе, выхватывая из рук сладкий груз. Он садится в кресло, нетерпеливо залезая рукой в полную сладкой пудры коробку, выбирает сочащуюся сахарным мёдом булочку и жадно надкусывает, постанывая от удовольствия. Чжи смотрит, прикусив губы. Дотторе ничего не ел с утра, приберегая удовольствие на потом, и теперь ест быстро, наскоро жуёт тесто, чуть ли не глотая булочки целиком. Живот, такой мягкий, такой бархатный, лежит на коленях Дотторе податливым грузом, и Чжи может поклясться, что видит, как он сдвигается всё дальше, раздувается прямо на глазах… Чжи завороженно садится у его ног, словно послушная собака, и нежно дотрагивается до его живота. Дотторе объедается так часто, что это стало рутиной для неё. Не скучной и не надоедливой процедурой, куда там! Каждый раз, когда он переедает… Будто всё начинается заново. Снова она нерешительна, робка и беспомощна, словно маленький кролик, и любой звук, который издаёт Дотторе, для неё — музыка, любое движение — танец. Теперь Доктор может проглотить куда больше. Желудок растянулся, расширился от постоянного переедания, и предвестник поглощает огромные порции без особого труда… Но из-за потакания своему животу голод грызёт его намного чаще. Чжи не раз удавалось увидеть, как во время работы предвестник морщится, неспособный сосредоточиться из-за громкого грохота пустого желудка. Поэтому даже в лабораторию с собой он берёт еду. Конфеты, булочки, пироги… Закончив работу, Дотторе бывает настолько сыт, что не может дойти до двери, не остановившись пару раз, чтобы перевести дыхание. Предвестник стал гораздо массивнее и тяжелее. Кресла скрипят под его весом, пол прогибается под его ногами… И немудрено. Живот уже нависает над поясом невыносимо тугих брюк, пуговицы не выдерживают давления, и даже ворот рубашки Дотторе расстёгивает, потому что ткань пережимает размягчившуюся шею. — Не отвлекайся, — требует Дотторе, запихивая в рот булочку целиком. Щёки смешно раздуваются от объёма теста, и предвестник усердно жуёт, позволяя крошкам падать на бледный живот. Чжи, неловко бормоча извинения, припадает к мягкой коже. Живот Дотторе… Теперь он похож на кусок свиного сала. Мягкий, белый, жирный… Сало покрывает и бледные щёки, и прямые плечи, и нежную грудь, и широкие бёдра… Тело всё больше походит на женское, становится таким бархатным и приятным на ощупь, что Чжи готова гладить его вечно. Кожа истончилась, размягчилась, и на животе у Дотторе видны почти незаметные растяжки. Когда Чжи сжимает жир в горсти, эти растяжки превращаются в забавные складки, которые она обожает. — Ниже, — икает Доктор, отпихивая от себя пустую коробку и принимаясь за следующую. Живот тяжело давит на колени, и Чжи пытается его приподнять, но безуспешно. Толстые складки качаются, трясутся, словно желе, и Дотторе жалобно стонет. — Я просил тебя раскачивать мой живот? — ядовито рычит он, придерживая жир рукой: потревоженный желудок надоедливо ноет, набитый масляным тестом. — Н-нет, — опускает голову Чжи и отчаянно вцепляется в него, будто утопающий за соломинку держится. Дотторе громко икает и охает, держась за грудь. — Больно… — вяло стонет он, очарованный сытостью. — Н-не дави… Больно… больно… Ассистентка, словно не услышав, обхватывает живот руками и изо всей силы сдавливает и встряхивает, так, что желудок бурлит, словно вода на огне. Дотторе, охнув, запрокидывает голову с жалобным хныканьем и гулко отрыгивает, так, что булькает в горле. — Негодница, — сглатывает он, вздрагивая. Чжи весело смеётся. <^><><^> Она отлично помнит, когда это произошло в первый раз. Новый Год… Холодный, морозный праздник Снежной. Царица всегда устраивает пиршества в честь начала года, и этот раз не был исключением. Торжественная речь… Празднества… «Мы близки к нашей цели.» Дотторе не может не улыбнуться. Царица мудра и не подчёркивает заслуги каждого отдельно. Мы сделали. Мы — Фатуи, совершили это. Но ничто не обесценивается. Никогда. Все предвестники знают, о чём говорит Архонт, знают, о чём идёт речь. Они молча гордятся своими достижениями. Но они знают, каких успехов достиг Дотторе в своих исследованиях, которые однажды были провозглашены лишёнными смысла больными фантазиями изгнанного дастура, успехов, по значимости своей гораздо больших их… Но держат в себе досаду и молчат, кусая губы. Хоть и цель у них одна, ссоры и раздор возникают между ними каждую секунду. Соперничество и конкуренция… Их никто не отменял. Доктор склоняет голову и медленно облизывает тонкие губы. Тихо урчит голодный живот, и горло сжимается от желания есть. Яства уже расставлены на столе. Царица не любит долго говорить; ещё минута-другая — и она исчезнет с последним словом под звон колоколов, и блюда даже не успеют остынуть. Раз, два… Бьют часы, и Дотторе накидывается на еду, будто изголодавшийся зверёк. — С Новым Годом, Доктор, — улыбается Панталоне, подсаживаясь поближе и утягивая с тарелки сырную булочку к салату. — С Новым Годом, — тянет Дотторе, не желая отвлекаться от ужина. Он не позволяет злой радости прорваться сквозь идеальную вежливую улыбку. Его торжество… Оно заметно только в еде, которую Доктор быстро поглощает, искусно и аккуратно, но так жадно, что у Панталоне невольно приподнимаются ровные брови. — Вы так голодны… Делец не перестаёт улыбаться, но тон его становится тише. — Всё ли в порядке? — шепчет он, придвигаясь ближе, и теперь Панталоне — чистое беспокойство. Дотторе усмехается и поднимает с тарелки очередной кусочек медового мяса. — Вы могли подумать иначе? Его тон насмешлив, холоден и, он должен признать, довольно груб. Делец растягивает улыбку шире и отодвигается, сохраняя невольную вежливость. Будто в лицо ему брызнули краски. — Судя по вашему телу… Да, признаться, я подумал иначе. Рука Панталоне подбирается к мягкой плоти его ладони и щиплет жир, ласково зажимая белую кожу. — Что же вызвало такие внезапные изменения? — мурлычет банкир. — Тяжёлые изменения. Дотторе ухмыляется. Как же бывает хорошо, когда люди акцентируют внимание на его весе… Подчёркивают его превосходство… — Мы оба это прекрасно знаем, — хохочет он и сжимает холодные пальцы Панталоне. — Её величество Царица только что это объявила. Дотторе знает, что будет потом сожалеть о таком разговоре с Дельцом, когда будет выпрашивать мору для очередных исследований. Но так забавно видеть на его лице удивление и шок… Впрочем, Царица и сама велит пожаловать ему средства. Без сомнений, у него будет мора. Панталоне не понадобится. — За её величество Царицу! — громко кричит Тарталья, и Дотторе со смехом осушает бокал. Как же хочется веселиться! И заботливый Панталоне ему не помеха. <^><^><^><^> Чжи сидит на краешке стула, глядя на часы. Поздно, ужасно поздно. Предвестники празднуют, а она ждёт. Ждёт терпеливо, теребит рукава лабораторного халата. Она прибрала всё, что можно было. Вычистила и рассортировала всё, что было в лаборатории. Оставалось только ждать. И она ждёт. Скрипит дверь, и Чжи вскакивает на ноги, подлетая к порогу. — С Новым Годом! — выпаливает она. — С Новым, милая, с Новым! О… Что я вижу, меня встречают прямо у дверей! — хихикает Доктор, захлопывая дверь и нетвёрдо ступая на ковёр. — К-какая честь… Он икает и морщится, скидывая тёплую накидку с плеч. Чжи хочет её поймать — и замирает. Дотторе… — Г-господин… Живот Дотторе так раздут, что предвестник еле ходит, придерживая нежный низ рукой. Он даже не дотягивается до своего пупка, выпирающего теперь маленьким шариком, не может обхватить свой живот руками… — Нравится? — хохочет Дотторе, звонко хлопая по набитому едой шару плоти. Желудок болезненно урчит, и предвестник хихикает, сжимая раскормленные бока ладонями. — В-вы пьяны? — уточняет Чжи. Дотторе вновь смеётся и подходит к ней, слегка пошатываясь. Небрежным движением он сдирает маску с лица. — Абсолютно да! Его заносит чуть в сторону, и Доктор теряет равновесие, падая на Чжи. — Г-господин!!! Тяжёлый, горячий живот прижимает стремительно краснеющую девушку к столу, и Чжи взвизгивает, еле удерживая предвестника в вертикальном положении. Живот ощутимо бурлит, и Дотторе ноет, прижимаясь щекой к столу рядом с несчастной ассистенткой. — Я так объелся, — жалуется он, фокусируя взгляд. — Я еле встал из-за стола… Дотторе хихикает и прижимается к плечу девушки, придавливая маленькое тело всем своим весом. — Д-даже Тарталья был удивлён… — смеётся он, икая. Влажный рот прижимается к красному уху Чжи, и по коже бегут мурашки. — Кажется, он злился, что я съел все мидии… — мечтательно шепчет Дотторе. В желудке у него булькает, и предвестник безвольно отрыгивает, потираясь животом о бёдра Чжи. — И закусок ему не хватило… Ассистентка дрожит. Мягкий Доктор лихорадочно горячий, переполненный тёплой едой и ужасно родной, осязаемый и липкий от праздного пота. Он очень близко, так близко, как ещё никогда не был, и его губы так близко к её губам… Нет, не думай даже… Чжи сердито рычит и вжимается в жирное тело. Хватит! Её право. — Ванна… — по-детски стонет предвестник, жмурясь. — Мне ли-ипко… — Сейчас… Дотторе лениво переваливается на спину и еле встаёт на ноги, держась за живот. Кажется, сначала он как следует напился, чтобы потом заесть алкоголь едой, и не смог остановиться, даже когда желудок начал нестерпимо болеть от переполненности… Вино заглушило боль. Доктор потягивается, отчаянно зевая и неуверенно переступая с ноги на ногу, как двухлетний ребёнок. Выше, выше… С треском пуговица на рубашке отрывается, открывая покрасневший от напряжения живот. — Не обращай внимания, — мурчит предвестник, утягивая онемевшую девушку за собой. — Всё равно она мне мала. <^>^^<^>