Смотри на меня

Очнулась я в просторной комнате со светлыми стенами. Забавно. По идее вытащенного из-под обломков человека с переохлаждением должны доставить в больницу, но это место больше похоже на номер в отеле. Здесь была всего одна кровать, а ещё имелись телевизор, стол с посудой и чайником, шкаф и даже холодильник. Дверь в стене вела, видимо, в туалет. Это что ж такое делается? Я умерла и попала в рай? — Очнулась! Только услышав голос, я поняла, что в комнате не одна. На кресле рядом с кроватью сидела мама. Из-за её присутствия мне сразу стало как-то уютнее, спокойнее. — Как ты себя чувствуешь? — заботливо спросила она. — Да нормально. Вроде, — я пошевелилась, стараясь усесться повыше. — Уверена? Ты всё-таки была под обвалом, да ещё и столько времени провела без одежды, на холоде. — Откуда ты знаешь? — удивилась я. — А, погоди, врачи сообщили? — Почти. Твой товарищ по несчастью, — при этих словах мама невольно усмехнулась. Я густо покраснела. Блин, почти забыла про него, а сейчас в голове всплыли мельчайшие детали утреннего приключения, и сердце почему-то начало частить, как от испуга. Чтобы отвлечься от неловких мыслей, я спросила: — Слушай, а где мы вообще? — В больнице, конечно. — Точно? Не в доме отдыха? Бесплатные больницы выглядят не так, уж мне ли не знать. Я ещё раз осмотрелась. Кстати, только сейчас заметила, что на тумбе возле кровати стоит огромный букет и открытка, а рядом сидит миленький плюшевый мишка. Цветы были и на столе, и на подоконнике. Откуда? — А кто сказал, что она бесплатная? — мама чуть приподняла одну бровь. — Это специальная одноместная палата и, думаю, довольно дорогая. — Но у нас нет на это денег! — охнула я. — Откуда у вас с папой эти барские замашки? — Не у нас. В эту палату тебя поместили не мы. И оплачиваем её тоже не сами, — мама многозначительно посмотрела на меня. Ничего не понимаю. Может у меня мозг отмёрз? Или это всё лишь бредовый сон? — Да уж, а день начинался так обычно. Ничего себе сходила на работку. Но если не вы оплачиваете палату, тогда кто? И от кого эти подарки? — От него, — мама возвела глаза к потолку, будто намекая на кого-то вышестоящего. От Владимира? Да ну, бред, быть не может! — Нет, мам, брось, глупости это. Зачем ему что-то для меня делать? — Наверное, из чувства благодарности, — мама пожала плечами. — За спасение. — Спасли нас спасатели, извиняюсь за тавтологию. Их и надо благодарить. А ещё врачей. Я, наоборот, виновата в случившемся. Меня он ненавидеть должен. — Про благодарность это просто предположение, не горячись, — мама примирительно подняла руки. — Я знаю только то, что он сам сказал мне, когда мы столкнулись в коридоре. Что палата оплачена, мол, не беспокойтесь, Елена Валентиновна будет находиться здесь до полного выздоровления. Вы воспитали прекрасную дочь. Всё. А потом потянулась вереница курьеров с цветами и прочим. Нет, всё равно звучит бредово. Никак происходящее не укладывается в голове. Мама не стала бы врать, но зачем Владимиру что-то делать для меня? А, гадать бесполезно, чужая душа, как говорится, потёмки. Только мозг себе сломаю. Тут одна мысль запоздало царапнула меня. — Подожди, ты сказала «столкнулись в коридоре»? То есть он тоже здесь, в больнице? — Конечно. Вы ведь оба получили переохлаждение второй степени. У меня по спине почему-то пробежали мурашки, хотя сейчас мне было тепло. Здесь! — А в какой палате, не знаешь? — Нет. А что? — Да просто надо бы поблагодарить его за… это, — я обвела палату рукой. — Не думаю, что это обязательно. Да тебя бы к нему никто и не подпустил. Ауч. Эта фраза неприятно царапнула по сердцу. Хотя мама права, конечно. На что я надеялась? Неужели взаправду думала, что мой статус как-то изменился? Мол, увидела депутата без штанов и теперь смогу вот так, запросто разговаривать с ним в любое время, как с обычным человеком? Естественно, нет. То, что было под завалом, осталось под завалом. Конец. Проехали. Но почему мне так неприятно об этом думать? Неужели я хотела бы, чтобы всё было иначе? Нет. Глупости. Конечно нет. Само собой. Чтобы как-то выкинуть эти мысли из головы, я нарочито бодро произнесла: — Цветы — это прекрасно, а из еды мне что-нибудь передали? Ну, вдруг. А то жрать хочется, если честно. Я даже не позавтракала сегодня. — О, не просто что-нибудь! — мама засмеялась. — Тут ку-у-уча всего! Давай распаковывать сумки. Она подошла к столу и принялась с энтузиазмом выкладывать продукты. Там оказались шоколад, фрукты, сыр, орехи… Я следила за разворачивающимся действием и всё больше офигевала. Не, наверное, это всё-таки сон. Но от такого даже не хочется просыпаться.

***

Через какое-то время ко мне заглянул врач, приятный молодой мужчина с чеховской бородкой. Он сообщил, что мой организм в хорошем состоянии, отморожения, к счастью, не произошло. Но у меня сотрясение, плюс после переохлаждения второй степени наверняка будут осложнения, так что лучше побыть какое-то время в больнице под наблюдением. Ну, ещё бы он меня так быстро отпустил, ему денежка капает за каждый день пользования палатой. В платной медицине доктора готовы сколько угодно лечить и обследовать пациента, лишь бы бабло продолжали отстёгивать. Я, в общем-то, не была особо против, платить-то не мне. На работе дадут больничный, тем более сам директор видел, что произошло. Так что можно расслабиться и наслаждаться внезапно свалившейся роскошью. Мы с мамой долго и с удовольствием набивали животы подаренной едой, болтали, смеялись. Потом пришло время ей уходить. Она поцеловала меня в щёку и удалилась, пообещав вечером позвонить. Я осталась одна. Сперва хотела немного поспать, но уснуть не получилось. Мысли постоянно крутились вокруг Владимира. Я пыталась думать о чём-то другом, но не могла. Тогда, плюнув на бесполезные попытки, решила почитать. Мама, к счастью, догадалась принести мне книг. Я взяла из тумбочки первую попавшуюся и погрузилась в чтение. Но и насладиться книгой спокойно мне не удалось. Сюрпризы не думали заканчиваться. Примерно через час после ухода мамы вдруг раздался стук в дверь палаты. Я была уверена, что это медсестра пришла с таблетками, уколами или чем ещё, поэтому спокойно сказала: — Да-да, войдите, открыто. Створка распахнулась, но за ней была не медсестра и не давешний врач, похожий на Чехова. В комнату вошёл Владимир. Вот уж кого точно не ожидала увидеть. Мозг ещё не переварил вип-палату и цветы, а тут нате, мой благодетель является собственной персоной. Сам, а не присылает помощника или курьера. Зачем? — Можно? — Владимир всё ещё стоял на пороге. — Конечно, проходите. Я закрыла книгу, положила её на тумбочку и попыталась сесть как можно более прямо. В больничной койке это, конечно, не так-то просто сделать. Владимир неспешно приблизился и опустился в кресло рядом с кроватью. — Как вы? — спросил он. — Всё хорошо. Врач сообщил, что никаких проблем нет. Почти. А вы как? — Тоже нормально. Благодаря вам. Вот, хотел сказать спасибо за спасение. Да ладно! Да ну! Мама, получается, угадала насчёт благодарности. Но это же бред, всё неправильно как-то. — Спасли нас спасатели, — повторила я то, что говорила маме. — Я же ничего не сделала хорошего. Наоборот, лишь навредила. — Как же ничего не сделали хорошего? — кажется, он искренне удивился. — А кто предложил сбросить мокрую одежду и дал плед? Кто постоянно тормошил меня, не давая уснуть? — Ну я, верно, — я досадливо поморщилась. Это же всё мелочи такие, глупости! — Видите, вы очень помогли. И за это… — Вся моя помощь, — я изобразила пальцами кавычки в воздухе, — заключалась в том, что я спустила штаны с лидера политической партии. Не думаю, что это достойный поступок. Зато какой заголовок для жёлтой прессы! «Молодая учительница раздела…» Восторг! Владимир лишь смотрел на меня, чуть склонив голову набок. Увидев выражение его лица, я мигом заткнулась. В его глазах было столько грусти, обиды, горечи. Или я неверно считала эмоции? В любом случае, мне почему-то сразу стало стыдно за всё сказанное и захотелось извиниться. — Простите. Не хотела вас обидеть. Есть у меня такая черта — когда смущаюсь, начинаю шутить или использовать сарказм. А сейчас я правда чувствую себя очень неловко. Потому что всё, о чём вы говорите, — это такие мелочи. Любой нормальный человек поступил бы на моё месте точно так же. За это не благодарят, право. Но мне всё равно очень приятно, честно. Эта палата, еда… Цветы… Они прекрасны! Спасибо, спасибо вам огромное! Даже не знаю, как отплатить… Владимир мягко улыбнулся. — Никак. Просто поправляйтесь и возвращайтесь в школу воспитывать новое поколение россиян. Я невольно рассмеялась. Да уж, нашёл великого наставника. Потом повисла тишина. Я понятия не имела, о чём вообще говорить. Казалось бы, всё, Владимир поблагодарил меня за «спасение», можно теперь разойтись, как в море корабли. История с обрушением потолка закончена. Но Владимир явно не собирался уходить. Тогда что ещё ему нужно? Чего он хочет? — Вижу, вы решили времени зря не терять, — сказал Владимир после затянувшейся неловкой паузы. Он кивнул на книгу. — Даже в больнице готовитесь к следующим урокам. — О, нет, это не по работе, а для развлечения. Я просто люблю читать. — Между телевизором и книгой выбираете книгу, похвально, — Владимир кивнул и взял том в руки. — «Двенадцать стульев». Одно из моих любимых произведений. И один из любимых фильмов. — Мой тоже! А вам больше нравится версия с Мироновым или с Гомиашвили? — С Гомиашвили. — И мне! Бывает же такое. Владимир улыбнулся. Опять повисло молчание. Ненавижу такие ситуации! Я интроверт, с людьми схожусь с трудом, а уж остаться наедине с незнакомцем — это для меня настоящая пытка. Мне трудно придумать тему для разговора, поэтому я либо молчу, что доставляет мне жуткий дискомфорт, либо начинаю молоть чепуху. Вот и сейчас с языка внезапно слетело: — А вы заметили, что, несмотря на всю ироничность и авантюрность повествования, у «Двенадцати стульев» очень тяжёлая концовка? После прочтения остаётся горькое послевкусие. — Заметил? Н-нет, — кажется, это заявление выбило Владимира из колеи. — Что вы имеете в виду? — Что в конце осталось так много персонажей с поломанными судьбами и разрушенными жизнями. Смотрите сами: Остап чуть не умер, Киса сошёл с ума. Наверняка, ведь, если помните, заканчивается повествование тем, что Воробьянинов кричит от боли и безысходности, стоя возле дома, построенного на сокровища его покойной тёщи. Отец Фёдор точно сошёл с ума. Его жена осталась без мужа и без денег, ей же пришлось всё продать, чтобы обеспечить охоту за стульями. И ведь она даже не знает, что стало с её любимым, где он, жив ли, когда вернётся и вернётся ли… Я всё говорила, говорила и не могла заткнуться. У меня бывает такое: обычно я молчунья, но стоит беседе коснуться литературы или русского, во мне будто просыпается другой человек. Появляется вдохновение, жесты становятся плавными, широкими, речь льётся красиво и спокойно. Хорошее качество для учителя, хотя друзей иногда подбешивает. Но Владимир, кажется, не был против такой внезапной разговорчивости. Он слушал очень внимательно. В его взгляде было любопытство и ещё какое-то выражение, непонятное. Когда я закончила, Владимир сказал: — Нет, знаете, не думал об этом. Но полностью согласен. У вас очень интересные мысли. Уверен, большинство людей не смотрят так на это произведение. — Ну, а я должна, — я пожала плечами. Вдохновение уже прошло и вернулось смущение. — Это ведь моя работа, как учителя. Литературоведы, уверена, смогли бы сказать ещё больше, проанализировать ещё глубже. А я… так. Ничего особенного. — Не скажите. Вы очень строги к себе. Учителя должны так думать, возможно. Но не всем удаётся. А вы — хороший педагог. И снова молчание. Владимир смотрел в одну точку на стене, задумчиво покачивая в руке книгу, будто примериваясь к её тяжести. Да собирается он уходить или нет?! Сколько можно сидеть? Он что, хочет до ночи здесь проторчать? Не может ему быть со мной настолько интересно. И вообще интересно быть не может. Пауза ну очень затянулась, гораздо сильнее, чем в предыдущие разы. Мне почему-то было неловко смотреть на Владимира. Я пялилась то в окно, то на цветы, то на мишку… И всё равно взгляд каждый раз возвращался к его лицу. Лицу, которое столько раз попадалось мне в телевизионных передачах или мелькало на страницах газет. Вроде бы знакомое всем россиянам до мельчайшей чёрточки, сейчас оно выглядело совсем, совсем иначе. Когда неловкость перевалила за все мыслимые пределы, я опять ляпнула: — А вы знаете, почему Бабу Ягу называют «костяная нога»? — Нет, — Владимир перевёл на меня взгляд. — Почему же? — О, это очень интересно! — я поёрзала, устраиваясь удобнее. — Дело в том, что славяне считали Ягу проводником. По древним поверьям она стояла на страже между двумя мирами: Явью и Навью. Явь — это мир живых, а Навь — мёртвых. Вот та нога, которой Яга стояла в мире мёртвых, была как у скелета. Стало быть, костяная. — Правда интересно, — в глазах Владимира, когда он произносил эту фразу, почему-то было столько тепла. Да нет, должно быть мне показалось, просто отсвет так упал. — Хотите, я ещё расскажу вам о ней? Там интересные образы в сказках зашифрованы. — Хочу, — он отложил книгу и наклонился вперёд, поставив локти на колени и будто приготовившись слушать. Тогда я начала говорить. На меня снова нашло вдохновение, поэтому речь получилась длинной. В общем, ещё минут тридцать — судя по настенным часам — мы беседовали о фольклоре. Забавно, но сейчас, когда я начала болтать об интересных мне вещах, смущение куда-то ушло. Мне даже стало комфортно сидеть рядом с этим совершенно чужим и — чего уж там — немного пугающим человеком. Странно, да? И тем не менее. Так что когда Владимир встал, сказав: — Ну ладно, не стану больше вас утомлять, — я даже испытала нечто, похожее на разочарование. Неужели мне не хочется, чтобы он уходил? Да нет, глупости. Конечно, дело не в нём самом, просто было приятно, что нашёлся слушатель, которому я ещё не ездила по ушам. Именно. — Хорошо, — спохватилась я. — Спасибо за визит. И за… ну, знаете… За всё. Владимир улыбнулся и вышел из палаты, оставив меня в каких-то смешанных чувствах.

***

На следующий день моё самочувствие ухудшилось. Начались обещанные осложнения: отит, бронхит и прочие радости жизни. Так что выписка отложилась минимум на неделю. Владимир тоже был в больнице, наверное, с теми же проблемами. Всё это время я только и делала, что спала, ела, читала, слушала музыку на своей «раскладушке». Иногда общалась с родителями по мобильному. А ещё с Владимиром. Я была уверена, что дело ограничится одним визитом. Ну, высказал, что хотел, поблагодарил незнамо за что, и всё как бы, зачем ещё ходить? Но нет, он упорно продолжал появляться в моей палате. Каждый день, в одно и то же время, по нему можно было часы сверять. Мы много говорили. О литературе, ещё о кино, театре, о каких-то совершенно неважных мелочах. Только о личном, словно по обоюдному уговору, не упоминали. И о политике. Естественно. Порой мы подолгу молчали, но даже тогда Владимир всё равно не уходил. Мне было неловко, потому что я не понимала, чего же он хочет, зачем продолжает ходить сюда? Не могла проникнуть в причины его поступков, это заставляло меня нервничать. Мозг вскипал от сюрреалистичности происходящего. Ну почему же? Почему? Почему?! Однажды Катя пришла навестить меня после работы. — Привет, звезда моя, — подруга поцеловала меня в щёку и уселась в кресло рядом с кроватью. — Хотя почему только моя? Уже всеобщая! — Ты о чём вообще? — смеялась я. — Ка-а-а-ак? Разве не в курсе? Да о тебе даже в новостях сюжет был. Об обрушении потолка в московской школе и молодой учительнице, спасённой из-под обломков вместе с самим… — Ой, даже не напоминай! — перебила я, досадливо поморщившись. Представляю, какую шумиху могли поднять в жёлтой прессе. Журналюги… Надеюсь, эта история быстро забудется. Найдутся куда более пикантные сплетни. — Ладно, — усмехнулась Катя. — Ты как вообще тут? — Да нормально. Самочувствие, конечно, так себе, а в остальном не жалуюсь. Палата комфортная, доктор вроде толковый, медсёстры приветливые. По поводу местной еды ничего сказать не могу, мне каждый день столько продуктов приносят, что я жрать не успеваю. Часть медсёстрам отдаю. Кстати, поэтому они, наверное, и такие милые. — В общем, живёшь по-королевски, — резюмировала Катя. — Кстати насчёт еды, хавчик можно брать? — Да, да, естественно. Спрашиваешь ещё. Бери всё, что захочешь. Катя потянулась к миске с клубникой. — А откуда вообще взялась такая роскошь? — поинтересовалась подруга. — Платная больница, одноместная палата, еда, цветы… Кто так расщедрился? Этот вопрос почему-то заставил меня густо покраснеть, но я ответила. Потом добавила: — Это он из благодарности всё сделал. За спасение. — Хм, интересно, — Катя смотрела в миску, выбирая клубничину покрупнее. — Ну, сам он, наверное, в другой больнице. Ещё более супер-пупер. — Нет, в этой. И до сих пор тут. — Ты прям точно знаешь? — Катя с любопытством посмотрела на меня. — Откуда? Я помялась, не зная, говорить или нет. Потом решилась: — Он ко мне приходит. Каждый день. — Ого, ого, ого! — Катя расхохоталась. — Вот это уже интересно! А зачем приходит? — Понятия не имею, — честно сказала я. — Сама задаюсь этим вопросом. — Ну что-то же вы делаете во время этих встреч? — Ну да. Разговариваем. — Просто разговариваете? — Ага. — И… о чём же? — О всяком, — я неопределённо покачала рукой. — Обо всём и ни о чём. — М-да. Странно. — Ты мне это говоришь? Сама знаю, что странно! Но так есть. Я уже всю голову сломала, пытаясь решить эту задачку. Благодарность благодарностью, ладно, это не очень логично, но всё же объясняет палату и прочие ништяки. Но он ведь уже сказал мне спасибо, всё! Так зачем продолжать приходить? Загадка. — Кажется, я уже нашла ответ на твою загадку, — Катя сунула ещё клубнику в рот и немного неразборчиво произнесла: — Он хочет тебя оттарабанить. — Что?! — я почувствовала, как загорелись щёки. — Сексом с тобой заняться хочет, чего непонятного? — Да ну, нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Бред ты несёшь. Он… Меня… Конечно нет. С чего бы? Я же не модель какая-нибудь, хотя выгляжу хорошо, но всё же… А он вообще женат, вот! — Женат, и что? — парировала Катя с ехидной улыбкой. — Жена — это жена, а поразвлечься-то хочется. Ему сколько? Лет пятьдесят? Мужиков как раз в это время начинает на молоденьких тянуть. Особенно тех, что при деньгах, потому что у них возможности есть. Вот и заводят себе любовниц. Обычно это кто-то из близкого круга, конечно. Секретарша там, домработница, няня, не знаю… Ну а тут ты ему подвернулась. Необычная ситуация, вы фактически вместе были на грани между жизнью и смертью, адреналин, все дела. Ну и «щёлкнуло» у мужика. Сама представь ситуацию его глазами: стройная, хорошенькая училка в одном белье, тёплое, гибкое молодое тело в его руках… Я схватила с тумбочки мишку и запустила Кате в физиономию. Подруга, смеясь, перехватила плюшевый снаряд. Оттарабанить… Бред! А вдруг нет? В принципе звучит логично. Действительно, заводят же мужики молоденьких любовниц. Наверное, я бы тоже могла сгодиться на эту роль. Только почему меня задевает сама мысль об этом? Почему становится горько и обидно? — Нет, — отрезала я. — Ты не права. У него ко мне максимум отеческие чувства. — Отеческие, ага, конечно. Убеждай себя. А ты сама как к нему относишься? Как к папе или как к папику? Эта фраза стала последней каплей. — Никак! — взорвалась я. — Никак не отношусь! Он совершенно чужой мне человек. И вообще… время для посещений закончилось. — Да ладно тебе, не горячись, — Катя примирительно подняла руки. — Не обижайся, я же просто пошутила. Мне уже стало стыдно за свою вспышку, волна гнева улеглась, поэтому ответила я спокойно: — Всё хорошо. Но время правда закончилось. К тому же я плохо себя чувствую, наверное, температура поднялась. — Окей, — смущённо протянула Катя, вставая. — Ладно, я пойду. Ты поправляйся. Созвонимся потом. — Возьми что-нибудь с собой из еды! — запоздало предложила я. Но Катя уже вышла. Я закрыла глаза и со стоном откинулась на подушку. Ну вот, подругу обидела непонятно из-за чего. Хотя нет, конечно, я понимала, что стало причиной. Я соврала Кате. Не про температуру, а по поводу моих чувств к Владимиру. Я чувствовала к нему куда больше, чем «ничего». Гораздо больше. Да, это было глупо, я и сама прекрасно понимала, но всё же, всё же, всё же… В первые визиты мне действительно было очень неловко находиться рядом с Владимиром. Его присутствие тяготило, долгие паузы в разговорах сводили с ума, хотелось только, чтобы он поскорее ушёл. Но потом я начала привыкать. Владимир действительно оказался интересным человеком, интеллигентным, умел поддержать беседу. Он был всегда таким уверенным, обстоятельным, спокойным, что его аура расслабляла и меня. Постепенно я перестала нервничать из-за молчания, из-за непонятных встреч. А потом начала их ждать. Я прислушивалась к шумам из коридора, надеясь различить уже ставшие знакомыми шаги. А когда Владимир появлялся, на душе у меня становилось так уютно, так хорошо, словно рядом с родным человеком. Мне понравилось говорить с ним и даже просто сидеть рядом, ощущая его молчаливое, но такое тёплое присутствие. Понравилось изучать мельчайшие детали его лица. Я могла подолгу смотреть на его голубые глаза, всегда серьёзные и даже немного грустные, на рот с чуть оттопыренной нижней губой. Даже недостатки, вроде морщинок в уголках глаз, на лбу и у носа или слишком густых бровей, стали казаться… милыми. Когда Владимир был рядом, я чувствовала себя хорошо и комфортно. Когда он уходил — начинала скучать. И вот не бред разве это? Бред, конечно! В этих эмоциях совершенно нет смысла. Не понимаю, откуда они вообще взялись. Это всё моя идиотская влюбчивость, привычка романтизировать и быстро привязываться к людям. Вечно я нарисую идеальную картинку на месте живого человека и втрескаюсь в неё. Так бывало и раньше, даже малой искры хватало, чтобы разжечь любовное пламя. И это абсолютно без какого-либо интереса со стороны объекта влюблённости. А тут, с такими неясными намёками… Нет, мне точно кранты. Ну почему, почему я не могу относиться ко всему проще? «Оттарабанить» и забыть. Или сразу забыть. Да, второе даже лучше. Я прекрасно понимала, что мне необходимо выкинуть его из головы. Но пока не могла это сделать.

***

За пару дней до моей выписки мы с Владимиром сидели в палате. В разговоре снова возникла пауза, но они уже давно перестали раздражать и тяготить. Но в этот раз я всё равно чувствовала себя некомфортно, только из-за другого. Мне было грустно. Мысли постоянно уплывали в будущее, к тому, что ждёт потом, за стенами больницы. И перспективы рисовались далеко не самые радужные. Я молча смотрела в окно, нервно перебирая пальцами одеяло. Из размышлений меня вывел голос Владимира: — О чём вы думаете? Я повернулась и посмотрела ему в глаза. — О том, что будет дальше. — Вы имеете в виду лет через десять? — Нет, через пару дней. — А что случится через пару дней? — Нас выпишут, и всё это закончится. — Что это? — не понял Владимир. — Наши встречи, конечно же. Вы вернётесь туда, в привычный мир, к работе и коллегам-депутатам. Вернётесь в свой дом, к любимой жене и детям… Извините, не знаю, есть ли у вас дети. — Трое, — серьёзно кивнул Владимир. Зашибись. Женат и с тремя детьми. Ну просто супер. — Да, конечно. Так вот, вернётесь к жене и детям и забудете обо мне. Наше общение прекратится. Я хотела произнести эту фразу абсолютно ровно и бесстрастно, но в голосе, вопреки моему желанию, прозвучала горечь. Владимир на это никак не отреагировал, просто сказал: — Вы, наверное, будете этому даже рады. Я ведь видел, что поначалу моё присутствие доставляло вам дискомфорт. Блин, если видел, зачем тогда продолжал приходить? Зачем приучил меня к себе? Это даже жестоко. Будто взять котёнка с улицы, подержать пару дней, а потом опять выкинуть на мороз. Владимир пристально смотрел на меня, будто ожидая ответа на вопрос. Хочет, чтобы я прокомментировала, рада прекращению общения или нет? Ладно, отвечу. Только нужно сказать что-то нейтральное, не выдавая истинных чувств, потому что это стыдно и страшно. Хотя… Нет, скажу правду. Не врать и не бояться. Я глубоко вздохнула и произнесла: — Нет. Не буду рада. Наоборот, мне будет очень грустно без… Договорить я не смогла. Повисла пауза, на этот раз действительно неловкая. — Что ж, — Владимир вдруг хлопнул себя ладонями по коленям и встал, — мне нужно готовиться к выписке. Вы… отдыхайте. С этими словами он вышел из палаты. На следующий день в больнице его уже не было.