Больное совершенство

      Не все раны были обработаны до конца должым образом. Кожу щипали, когда бинты и пластыри цеплялись за содранную поверхность. Густав не удосужился подойти к Йоко повторно, чтобы она обработала (или хотя бы проверила) свою работу снова. К его несчастью, и без неё оказалось много тех, кого волнует его здоровье.       — Не двигайся, — резко произнёс Чарльз. Густав застыл. Отец с мрачным видом рассматривал уже наполовину зажившие раны, которые его сыном были получены некоторое время назад при «загадочных» обстоятельствах.       Долорес наблюдала из-за двери. Она боялась лишний раз шелохнуться, не то, что говорить. Густав серьёзно посмотрел на неё, но не сказал ни слова. Зелёные глаза сверкнули, когда полоска солнца упала ей на лицо. Долорес смотрела брату в самую душу. Совсем не по-детски. Но в конце концов она моргнула и бесшумно исчезла в коридоре.       — Я не думал, что ты действительно исчезнешь, — тихо сказал Чарльз. Густав вырвал руку. После их последнего разговора утекло не так много воды. Густав только в очередной раз убедился, что всё ещё боится воли отца. «У страха глаза велики» — неверное выражение. Чарльз был так же страшен, как любой бы его представлял.       — Хватит. Мне больно, когда ты так давишь.       — Я не специально.       От спокойного голоса отца Густаву стало не по себе. Будто тот издевался над ним липовым сочувствием. Или сочувствие действительно было. Не все ведь такие эмоциональные, как Мелоди, например.       Мысли о ней заставили Густава выпасть из пространства на несколько секунд.       — Я сделал выбор, отец. Если ты меня не поддерживаешь в этом, значит, я это переживу.       — Тихо, — осёк Чарльз. Он повернул голову на выход из гостиной. Дверь тут же с щелчком закрылась. Послышались шаги. Эмили отошла и перестала подслушивать. Густав даже не удивился её маленькой попытке шпионажа. — Знаешь, Густав, ты ведь не справишься без меня.       — Не справлюсь, — от собственных слов на губы полезла почти истеричная улыбка. Чарльз потрясённо смотрел на жуткое выражение лица Густава, пока градус напряжения повышался с каждой минутой.       — И ты всё равно не переступишь через свою гордость? Я ведь обещал вознаградить тебя за все старания, которые ты вложишь для помощи мне.       — Моя помощь — отомстить Форту. Этим я и занимаюсь. — ложь обжигала язык. Густав проглотил её и пропустил через себя. Мерзко. Как же мерзко врать.       — Это не то, о чём я тебя просил.       — Я не виноват, что не оправдал твоих ожиданий. При всём уважении, отец, теперь я буду делать всё один. Я никогда не буду хорошим сыном. Тебе не повезло с детьми.       Чарльз молчал, глядя в приоткрытое окно. Он не подавал признаков злости или разочарования. Густав просто чувствовал, как их отношения окончательно разрушаются. Хотя думал, что нельзя сломать разбитое. Наверное, всегда есть, что терять. Большая вероятность того, что фатальная ошибка совершается прямо сейчас.       Густав успокоил себя. Всё это — не жизнь. Его жизнь закончилась уже очень давно.       Он вдруг подумал о том, насколько больно умирать. Что чувствует человек, когда проводит лезвием по вене? А когда ему заживо ломают кости и боль достигает необратимого уровня, что сердце просто не выдерживает?       А когда стреляет в себя?       — Знаешь, о чём я думал? — медленно заговорил Чарльз, потихоньку поднимаясь. Густав только сейчас стал замечать, что он слегка хромает. Где-то прослеживались седые волосы. Местами отец зарос щетиной. Любой человек стареет. Даже самый злой и ужасный.       Ничего далее не последовало. Обычно никто из семейства не заходил в кухню кроме Кассандры или персонала. Но сейчас Чарльз зашёл туда.       — Я начал думать о том, чтобы временно приостановить дело.       — Приостановить?       — В городе много полиции. Кто-то постоянно пишет доносы. Ещё и Самаэль на голову свалился со своим юношеским максимализмом.       — Что плохого в его выборе специальности?       — Откуда в тебе столько толерантности к тупым профессиям?       — Может, собственные детские обиды вылезли. Ты запретил мне учиться на гуманитарной специальности. Пожинай плоды своей гиперопеки, мой дорогой отец.       Густав не мог заткнуться и перестать плеваться ядом. Хотелось, чтобы отец опешил от хладнокровного тона, от равнодушия.       От ненависти, в конце концов.       Но Чарльз слегка улыбнулся.       — Ты всегда был математического склада ума.       — Тебе виднее.       Чарльз сначала потянулся к алкоголю, но в последний момент прервался и взялся за валерьянку, размешав её в двух стаканах.       — Возвращайся в семью, Густав.       Тихо. Густав молча выпивал напиток, морщился, но не останавливался. Чарльз не требовал отвечать моментально. Сквозь палящие лучи он смотрел куда-то сквозь своего сына без злобы, а со вселенской усталостью. Нет, ему было не наплевать. Он вообще не понимал, где находится. Взгляд отца был туманным, без малейшего осознания.       — Я уже не могу отступить. Я должен закончить дело.       — Я не прошу тебя отступать. Я прошу тебя ничего не делать и уступить мне. Я собрал почти все данные, чтобы всё это закончить.       Что-то кольнуло на подкорке. Густав подумал о тех людях, которые наверняка пострадают от рук его отца.       — И что тогда прикажешь делать?       — Ты будешь ложиться в больницу. Твои анализы отвратительные.       Густав замер. Он подскочил, но отец ткнул его ладонью в плечо, толкая назад на стул.       — Нельзя! Меня может осмотреть персонал фирмы. Если узнают, что я в больнице, то непременно возьмут под надзор.       — Никто не узнает. Обещаю.       — В черту твои обещания! — сорвался наконец Густав, подорвался и рванул к столу. Рука молниеносно рассекла воздух, сбила мирно стоящую посуду. Звон разбитого стекла с отвратительным треском усилился эхом. Хотелось избавить себя от страданий раз и навсегда.       Каким из этих осколков эффективнее всего рассечь себе сонную артерию? Густав сразу подумал на длинный кусочек стеклянной вазы.       — Я не поверю тебе больше никогда!       Чарльз терпеливо вздохнул.       — Густав. Будь мужчиной. Поговорим по-взрослому...       — ...только так мы всегда и говорили, даже когда мне нужен был не начальник, а отец.       — ...мне нужен сын, — Чарльз прервал его поднятой рукой. — Наследник. Мне нужны здоровые внуки. Я не молодею. В последнее время я много думал... О многом. Поэтому прошу тебя кое о чём в последний раз. Позволь мне проявить заботу.       — Заботу? Отец, ты болен.       — Ложись в больницу. Я возьму расходы на себя. Выделю вам с Самаэлем на жилье и еду. Покрою все расходы. Я прикрою тебя. Давай договоримся: ты больше не путаешься под ногами и позволяешь мне воспитать Самаэля, помочь тебе со здоровьем...       — Нет.       — И ты можешь начать этот сентябрь с той специальности, которую выберешь сам. Можешь учиться на гуманитарном факультете. Чёрт с тобой. Чем бы дитя не тешилось...       Густав замер, как будто окаменел. Чем вызвана такая благодать? Он даже забыл рассказать отцу о Долорес и её секрете. Забыл, что хотел её выдать.       — Я не верю тебе.       — Густав. Когда всё закончится, ты будешь свободен. Просто не оставляй женщин в нашей семье. Твои сёстры и мать тяжело переживают твоё отстранение.       — С каких пор тебя волнует их мнение?       — С недавних. Густав, сходи помоги матери и потом уходи. Приблизительно на следующих выходных начнёшь лечение. Врача подберу я, так что он не разболтает никому о твоих подозрительных ранениях.       Густав не верил. Ни единому слову. Нет, не могло всё получиться так. Столько усилий и козней против всех вокруг. И тут Густав оказывается свободным. Чарльз видел, как в голубой паре глаз (таких же, как у него) нет ничего общего с доверием.       — Я скажу тебе кое-что, о чём не должен никто знать. Может, это немного убедит тебя.       — Я слушаю.       — У Эмили подозрение на тяжёлое заболевание. Я был с ней в больнице. Веришь ты или нет, но мне не по себе от того, что может случиться с ней дальше. Мои дети далеки от меня...       — Ты потерял одного и только сейчас понял, что всё вышло из-под контроля. А теперь тебе в кои-то веки стало страшно за дочь?       — Ты будешь до конца жизни мне об этом напоминать?       Но Густава уже не остановить. Будто одержимый, он запустил руки в волосы, сжал их и чуть не вырвал клок кудрей, но отвлёкся на приблизившегося к нему отца.       — Да, отец, буду. Буду до тех пор, пока не успокоюсь сам. Я пахал как проклятый для твоих целей, пока ты вставлял мне палки в колеса. А теперь ты просто освобождаешь меня от уговора. Я не верю тебе. Хочешь просто лишить меня работы? Чтобы я снова стал зависеть от денег? Я найду другую работу. Законную. А лечение Эмили я буду оплачивать сам.       — Я разберусь без тебя, — жёстко перебил его Чарльз. — Сейчас палки в колеса мне вставляешь ты. Вот уж не думал, что сын станет мне такой помехой.       Пока что Густав молчал. Устал. Ему правда нужно было отправиться на лечение. Или куда-то, где будет безопасно. Может, даже тихо и спокойно.       — Смерть Итана почти ничему меня не научила. А по-настоящему ощущать потерю я начал только сейчас. Женщины в этом доме всегда создавали вокруг меня комфорт, а теперь всё это фальшиво и больше не имеет смысла. Они не спорят и будто...       — ...будто умирают у тебя на глазах.       — Да. И я старею. Мне хочется что-то изменить. И прошу тебя в последний раз мне посодействовать.       Взгляд отца был мёртвым. Густава пробирала дрожь. Даже бликов в глазах Чарльза он не рассмотрел. Словно вместо глазниц под веками находились стеклянные шарики.       А что до головы... от королевского блонда Чарльза остались только воспоминания. Вся статность скрылась за старостью.       — Если ты обманешь меня снова, то между нами начнётся большая вражда, отец. Это будет самая большая твоя беда. Думаю, мы бы этого не хотели. Я устал видеть в тебе врага и устал тебя ненавидеть. Будь разумным, — чуть мягче сказал Густав. В нем с «чирком» зажглась спичка надежды.       — Я услышал тебя, — Чарльз попытался улыбнуться, но быстро стёр эту жалкую попытку с губ и сухо кивнул. Густав развернулся и с гордо поднятой головой покинул кухню. Его ждал долгий разговор с сестрой и принудительное лечение.

***

      И лишь Всевышний Суд способен рассудить людей. Гордыня — вот ваша беда. Иногда убить близкого человека куда легче, чем уступить ему. Что важнее: остаться семьей или быть победителем?

В семье Швагенвагенсов одни победители.

      В эту роковую секунду свершилось самое большое предательство. Крайность достигнута была тогда, когда Чарльз изучал отрывающиеся листья от веток, которые после них теперь пустовали. Рядом прилетали и щебетали птицы, но быстро улетали, как будто гнетущая атмосфера двух зол распространялась и на них.       — Цель оправдывает жертвы, — сам себе повторил кем-то сказанную фразу Чарльз, когда смотрел в дверной проход, где минуту назад исчез Густав.       Пожалуй, старший сын всегда будет его гордостью. Единственный сын. Потенциальный наследник большой игры, где лишь грязными приёмами можно забрать самый большой кусок. Чарльз называл это бизнесом. И лучшего претендента, чем Густав, на эту роль не сыскать.       Отважный, холодный и расчётливый юноша, который прятал свои клыки многие годы от семьи до наилучшего момента. Чарльз застал его в этот рассвет. Увидел, как может быть зол на мир его сын. И это чудовище он соткал сам. Сам и уничтожит его. Отсечёт попытки развязать войну между ними на корню. Ведь Чарльз знал, что Густав задумал что-то против него. Выкрал дневник и стал водить дружбу с коллегой. Чарльз знал всё. И он выведет сына из этой игры.       «Не можешь победить — возглавь.» — ухмыльнулся Хантер, протягивая руку для договора. Чарльз пожал её. Из этой грязи он посмертно не выберется.

***

      Густав чувствовал сильную нагрузку даже сильнее, чем почти пол года назад, когда он присоединялся к Форту. Он уже не замечал, как третью минуту водил карандашом по записной книжке, не написав ни слова.       — Густав, — позвала Мелоди. Густав взглянул на неё, слегка приподнимая брови. Строгость у него на лице разгладилась. На душе немного отлегло, когда он вспомнил, что сидит тут не один. — Ты плаваешь в материале. Уверен, что не хочешь сделать перерыв? Мне кажется, мы достаточно сделали для отчетности.       — Разве этого не мало?       Вместо Мелоди ответил Мин Джун.       — Ну, если проблема с бункером решена, то нет, не мало. Мелоди?       — Мы с Эдгаром перевезли туда документы. Осталось только убедиться в том, что все разберутся с незабудками.       — Незабудками?       — Мы с Густавом расположили цветы таким образом, чтобы через них можно было выйти прямо на бункер.       Мин Джун одобрительно кивнул. Мелоди посмотрела на настенные часы.       — Если мы закончили, то я пойду, — стул со скрежетом выдвинулся. Мелоди слегка улыбнулась Густаву.       Он ответил ей тем же непроизвольно. Поймал себя на том, что слегка огорчён её уходом. Как только дверь хлопнула, напротив устроился Мин Джун.       — Ты очень напряжённый. Что-то случилось?       — Не обращай внимания. Я думаю о своём... — Густав посмотрел на друга. У Мин Джуна сильно отросли волосы. Кончики секлись, а несколько прядей торчало прямо из макушки. — Ты когда стригся в последний раз?       — Нет времени и лишних денег.       — Давай я подстригу тебя. Смотреть страшно на эту чёрную копну.       — Густав, — Мин Джун стал смеяться. — Ты сейчас серьёзно?       — Да. Ну что это? Ты когда в зеркало смотрелся, пугало? — Густав стал трепать его чёрные волосы, попутно улыбаясь.       — Тебе какое дело? Ладно, только убери руку! Я их укладывал, вообще-то! — Мин Джун быстро встал, выбираясь из хватки Густава. Он стал собираться, слушая на фоне насмешливые издёвки.       — Укладывал? Чем, прости Господи? Вилкой? Мин Джун, ты безнадежный придурок, если думаешь, что это можно назвать укладкой.       Не сговариваясь, они пешком отправились к Мин Джуну домой. Густав ещё полчаса не мог перестать смеяться, когда видел, как ветер разносит «укладку» его друга в разные стороны. Лишь на пороге дома он смог прийти в себя.       — Неси ножницы, чудовище. Я возьму попить?       — Бери что хочешь, только закрой рот. О, и сними эту тупую рубашку. Твой парфюм такой вонючий, что я отсюда чувствую! — отозвался из спальни Мин Джун и вновь услышал злобный смех с кухни. Густав зашёл в комнату и демонстративно взял одну из футболок, которая лежала на стуле.       — О, Густав, она не слишком мятая для такой царской персоны, как ты?       — Могло быть и лучше.       Настроение стало лучше. Густав не постеснялся своих шрамов и переоделся. Конечно, стричь Мин Джуна он начал не сразу. Сначала выслушал нотации о своей наглости, потом недовольства о лимонаде, который на солнце уже успел нагреться. Мин Джун закурил и продолжил говорить ещё какое-то время. На этой кухне было особое, безопасное пространство.       — Так и почему ты был таким загруженным? Что-то дома?       — Если честно, то да. Я не хотел говорить в библиотеке. Мелоди могла подслушать. Я не могу ей доверять, — Густав почувствовал, что снова немного врёт. Он вспомнил, как они сидели в амбаре, собирая дневник воедино. А небольшие рисунки до сих пор лежали в первом ящике стола. Один из них Густав вложил в свою записную книжку. Из головы нагло и упорно не исчезали случайные прикосновения, растрёпанные волосы напарницы...       — Начинай.       — Моя сестра встречается с девушкой. Я не знал, что с этим делать. Застал их в парке.       — Старшая?       — Да. Я пытался с ней поговорить, но мы поссорились. Я пытался поставить ей ультиматум. Либо расстаётся со своей подружкой, либо сдам её отцу.       — А она что?       Густав молчал. Смотрел в пустой стакан, в который в следующую секунду Мин Джун налил коньяк.       — Сказала, что я — худший брат на свете. — Густав сделал глоток.       «Тяжелее разговора с сестрой у Густава ещё не было. Он держался прямо, не изменяя своему величественному стану. Смотрел на Долорес, как на каторжницу. А она, вся такая колючая, глядела на него «отцовским» зверским взглядом, наполняя душу Густава ненавистью.       — Это неестественно, Долорес. Твоя подруга действительно безобразно на тебя повлияла. Зря я только помогал тебе. Что вы ещё делали? Вдруг вас видели? Ты даже представить себе не можешь, в какое положение ставишь нашу семью.       — Но я люблю её! — прокричала Долорес, отвернувшись.       — Не любишь. Это самовнушение. Однополой любви не существует. Ты подставляешь не только себя, но и нас.       — Тебя... Вас всех только и волнует статус! Разве не важнее моё счастье?!       Густав чуть не задохнулся от возмущения. Никогда прежде сестра не повышала на него голос в такой манере. Он дёрнул её за плечо.       — Не называй это счастьем. Это болезнь. Я ставлю тебя перед фактом: либо ты заканчиваешь эти детские игры, либо я ставлю отца в известность.       Долорес оттолкнула его. Она отвернулась, скрывая брызнувшие из глаз слезы.       — Ты — худший брат на свете. Более того: ужасный человек. Такой же, как отец. И станешь такими же».       Почти всё тогда для Густава рухнуло. Чтобы отвлечься, он жестом поманил Мин Джуна за собой, чтобы приступить к стрижке. Чирканье ножниц его слегка успокаивало.       — Может, стоило говорить с ней не так резко?       — Может и стоило. Но как я ещё должен реагировать? Она влюблена в эту Бетти... Это же ужасно. Это неправильно.       — Нам ли судить, что правильно, а что нет?       — Есть законы природы. Ты можешь говорить что угодно, но против них мы не можем идти.       — Она это перерастёт, Густав. Твоё дело — не вмешиваться и дать ей шанс попробовать эти детские игры. В конце концов ей надоест и ей понравится какой-нибудь парень.       Густав молчал, заканчивая подрезать Мин Джуну волосы. После этого он сел на диван и взялся за голову.       — Ты же не хочешь стать ей врагом?       Тот отрицательно помотал головой. Рука друга мягко легла на плечо.       — Я правда плохой брат. Самаэль теперь не поступит на дизайнера...       — Стоп, почему? Ты же всё устроил, разве нет?       — Отец вмешался. Сказал мне проходить лечение в больнице, а сам взялся за младшего. Он прикроет меня. Никто из наших не узнает, что я лечусь где-то. Кроме тебя.       — Так, а Самаэль что?       Сначала Густав молчал. Для полного описания своего состояния ему не хватало лишь слегка покачиваться. На улице уже темнело, а вставать не хотелось. Не хотелось идти домой, потому что картина его ждала одна: разорванные полотна и пепел от набросков дизайна одежды. Выражение лица Самаэля Густав не забудет никогда. Он только зашёл домой и уже успел почувствовать себя монстром.       — Отец отозвал все документы, выпил с деканом и Самаэля зачислили на другой факультет. Я ничего не смог сделать. Я зашёл, а мелкий всё разбросал, пытался кинуть в меня кружку. Ушёл куда-то на ночь глядя, — Густав замолчал и развёл руками. Всё рушилось, как карточный домик. И всё же отец сильнее. У него есть власть, авторитет. У Густава — юношеский максимализм. Повышенная тяга к справедливости.       Алкоголь ударил в голову. Густав закрыл лицо руками и стал бормотать что-то неразборчивое. Мин Джун приобнял его.       — Густав, все устаканится. С сестрой поговоришь, помиритесь, а Самаэль тебя точно поймёт. Ты же не виноват. Ты ведь не всесилен.       — Я настоящий ублюдок.       — А кто не ублюдок из нас всех, ну? Слушай, подумай о себе. Тебе сейчас свою жизнь наладить надо.       — Я снова всё разрушу.       — Ты ещё и самокритичный ублюдок, Густав.       Непонятно как, но это заявление вызвало у Густава смешок. Он выпрямился, но тут же сгорбился снова. Мин Джун вытянул вторую руку. Густав позволил себя обнять, ощущая острую потребность в чьей-то поддержке. По-детски сжимаясь, он придвинулся к Мин Джуну, будто тот мог решить хотя бы одну из его проблем.       Руки тряслись. Голова раскалывалась и не выдавала ни одной здравой мысли. Внутренний чертёнок всё причитал за слабость, которую проявил в чьём-то присутствии Густав. Стыд заливал щёки. Хотелось подняться и принять привычный вид равнодушного аристократа, лишь бы никто не понял, как же горько Густаву на самом деле.       Мин Джун хлопал его по плечу, что-то говорил, но слова были не громче скрипа открытых на распашку окон. Густав не поднимал головы с надёжного плеча друга, не теряя сил, чтобы пытаться успокоиться. Гнев стал отступать, отчаяние рассеиваться.       В конце концов это всё решаемо.       — Прорвёмся, — успокаивающе сказал Мин Джун над головой Густава. Он, дурачась, почухал его кудряшки.       — Да, пожалуй.       И вот, дышать стало немного легче. Густав похлопал себя по карманам, чтобы убедиться, что ключи от бункера при нём. Он не заметил, как от выпитого алкоголя стал засыпать.

***

      Проснулся Густав рано утром от головной боли. Часы показывали восемь утра. Завтракать и благодарить друга уже не было времени. К тому же Мин Джуна в комнате не оказалось. Его постельное бельё на диване даже не было расправлено. Ушёл. Скорее всего, его вызвал Бенджамин.       Но голову Густава забивали другое заботы.       Пришло время ложиться в больницу. Точнее, готовиться к этому. Густав уехал домой, в надежде поговорить с Самаэлем. Не совсем вина им руководила в этот момент. Что-то похожее на чувство, что происходящее с племянником — ужасно неправильно. Будто отец сбил Густава с пути этим действием.

***

      Дверь в квартиру открылась бесшумно, по дороге натыкаясь на чьи-то ботинки. Стало ясно, что дом не пуст. Густав по привычке потянулся за оружием, пока не узнал тень отца в спальне Самаэля.       — Где он? — спросили они одновременно.       — Густав. Он был тут? Ты его застал?       — Он ушёл ещё вечером, когда обо всём узнал, — спокойно констатировал Густав, хотя на душе неприятно тянуло и скрипело.       — А ты?       — А я ночевал не дома. Я хотел разобраться со всем утром.       Тишина. Чарльз ходил из стороны в сторону, перебирая бумаги и вещи. Документов Самаэля нигде не было. Кроме небольшой суммы денег больше ничего не пропало.       — Долорес тоже сбежала.       — Что?! — сокрушился Густав. Вчерашнее спокойствие улетучилось на этой новости. — Ночью?       — Да. Она оставила записку. Ты должен почитать.       Дрожащими пальцами Густав взял листок и бегло пробежался глазами по написанному: «Я люблю девушку. Жаль, что вы это не примите. Простите, что родилась такой неправильной.»       Густав молчал. Перечитывал кривые буквы снова и снова, не веря в написанное. Вот теперь всё действительно было потеряно.       — Отец...       — Пойдём искать.       — Нет. Я сам. А ещё я решил, что лечиться ты меня всё-таки не заставишь. Мне даже знать не хочется, что ты сделаешь с Долорес после этого. Пока всё не уляжется, я больше не дам тебе приложить руку к ней.       Чарльз хотел возразить, но Густав уже ушел к себе и стал искать что-то в разбросанных вещах. Карманы были пусты. Он никак не мог найти ключи от своего кабинета и от бункера. Вся связка ключей исчезла. Должно быть, забыл у Мин Джуна.       Густав уже хотел шагнуть ко входной двери, но его прервал визг телефонной трубки. Пришлось пройти мимо отца и поднять телефон.       — Слушаю, — стальным тоном прошипел Густав.       — Быстро в офис, — резким голосом отозвался Бенджамин. — Где вас с Мелоди и Мин Джуном носит?       — Я занят. Приеду как только смогу.       — Меня это не волнует. У нас огромные проблемы.       — У меня тоже.       — Густав, я требую...       Но его крик оборвался, когда Густав повесил трубку. Сбросив с плеч пиджак и захватив сумку, он вышел за дверь, оставив отца сидеть в пустой кухне.       Так начались четыре часа езды по городу. Маршрут Густава начался с собственного дома. Пришлось объясниться с Эмили и матерью. Сказать, что они были шокированы и раздавлены — значит, промолчать. Кассандра напросилась с сыном на первые два часа поисков Долорес и Самаэля.       Густав сжимал руль до такой степени, что на руках оставлялись следы. Кассандра держалась стойко. Она игнорировала грязь, сухие ветки и трещины на асфальте, оббивала пороги учителей, одноклассников и даже подруги Долорес. К слову, та была дома. Её семья даже не знала о главном секрете своей рыжей девочки.       Увидев Бетти вблизи впервые, Густав думал, что ощутит к ней злость, но не почувствовал ничего. Низенькая малышка смотрела на старшего брата своей возлюбленной с интересом и уважением. Невольно холодное сердце Густава оттаяло. Нет, здесь не было её вины.       — Густав, стой, — робко обратилась Бетти. Серьёзные и большие глаза, точно совиные, смотрели на него с мольбой. — Можно поехать с вами? Я хочу помочь. Долорес близка мне. Не могу оставаться в стороне.       — То есть ты не знала про побег? — строго спросила Кассандра.       — Нет.       — И ты не знаешь причины? — с нарастающим давлением продолжала наседать Кассандра. Густав остановил её прикосновением к руке.       — Боюсь, что нет. Оставайся дома и сообщи, если узнаешь, где Долорес.       Вывести дрожащую то ли от злости, то ли от слез мать Густаву пришлось силой. Под конец второго часа она не могла сдержаться и рыдала навзрыд. Густаву пришлось остановить машину, чтобы принести ей попить и, в конце концов, успокоить.

***

      Глупо было надеяться на побег, должно быть.       Идти с Самаэлем Долорес не захотела только по одной причине: она совершенно не доверяла компании неизвестных людей, к которым он сел в машину. Ей было неизвестно, друзья это или кто-то ещё... но Самаэль приветствовал их с улыбкой.       Долорес улизнула, как только появилась такая возможность.       Она уныло шагала по ночному городу, любовалась центром, где в темное время суток зажигались фонари и гирлянды. Безопасность здесь была не на самом высоком уровне, но когда тебе пятнадцать и ты впервые сбежал из дома — всё это становится пустяком. Вот только холодновато было. Ночи здесь вовсе не тёплые.       Позади раздались шаги. Много шагов. Больше всего сейчас Долорес боялась увидеть кого-то из своей семьи. Густава или отца, например.       Но перед ней отбрасывала тень низкая и изящная фигура девушки. Лёгкая курточка колыхнулась на ветру. В ногах девушки сидел пёс.       — Кажется, мы с тобой немного знакомы, — она подошла, надела на Долорес курточку.       — Мельком.       — Пошли?       — Куда?       Подаренная от девушки улыбка была ярче всех этих фонарей вместе взятых.       — Разве тебе есть разница?       Действительно, никакой. Долорес погладила взволнованного пса по макушке и двинулась за своей очаровательной спасительницей.