Самоотверженный и гений

Талант образуется в тишине, характер — в бурных волнениях света. И. В. Гёте

Чонсу жил просто замечательно. Прилежно ходил на все пары, аккуратно конспектировал лекции, не пропускал даже самые бесполезные семинары, сдавал сессии на «отлично» и за редким исключением «хорошо», ходил с родителями на выходных в музеи и иногда заглядывал в кошачье антикафе рядом с университетом, чтобы развлечь умилительных котов. Однако больше всего Чонсу любил ходить на занятия хора. Наигрывание гамм на пианино тоже малость увлекало, но горло настойчиво требовало петь, петь, петь вместе с остальными ребятами, выстроенными в ровные ряды. Чонсу занимался в музыкальной школе с восьми лет, хоровые стали для него настоящей семьёй, и только у него, абсолютного отличника по всем сольфеджио и другим мини-экзаменам, было особенное право — поправлять других. Если кто-то фальшивил, только Чонсу мог подойти прямо во время пения к этому человеку и поправить его. Чонсу был ведущим вокалистом хора. Чонсу был лучшим. Но есть один нюанс. Чонсу жил замечательно и был лучшим, пока не припёрся этот хренов победитель шоу «Бессмертная песня» — Ли Джуён, гуманоид вида грёбаных. У Джуёна шило в заднице и пустота в башке, в этом Чонсу уверен тысячепроцентно. Нарочитость, громкость, непрошибаемая тупость — всё это неимоверно выбешивало Чонсу в других людях и в двойной силе в Ли Джуёне. Конечно, эта пятиконченная звезда непосредственно ему ничего не сделала, но сам факт существования такого человека под боком дико раздражал. Чонсу и так не блистал коммуникабельностью, а после появления Джуёна так вообще почти ни с кем из хора не разговаривал, кроме родненького Сынмина, с кем пуд соли и обид съел с самого поступления в музыкалку. — С чего он пришёл именно в наш хор? — злостно шипел сквозь зубы Чонсу на каждой репетиции. — Отвечаю тебе в сотый раз, хён: не знаю, — обречённо вздохнул Сынмин, прослеживая взгляд друга на сгусток энергии с длинными волосами в придачу, — может, рядом с домом. Может, родители заставили. Если тебе так интересно, то подойди и спроси. — Ни за что! — по слогам проговорил Чонсу и выпучил глаза. — Я к вот этому вот не подойду! Они сидели в самом углу скромной аудитории и устало ждали задержавшуюся преподавательницу, пока остальные либо тоже сидели в хаотичном порядке, либо стояли рядом с пианино, либо вообще старательно опаздывали. Чонсу источал ауру едкости и скептицизма за тридесят километров, стоило ему отвлечься от разговора с другом и хоть мельком зацепиться глазами за Джуёна. Спойлер: такое происходило часто, даже слишком, и Сынмина начало нехило припаривать. — Слушай, хён, что ты как маленький? Тебя даже Джисок так не бесил, как этот, — он едва заметно кивнул на Джуёна. — В чём дело? Чонсу развернулся к другу и посмотрел как на имбецила, будто в его отторжении было что-то до обидного очевидное. Сынмин в ответ пожал обычно сгорбленными плечами: — Я искренне не понимаю. Его взгляд выражал самое неподдельное недоумение, и Чонсу сдался, пустившись в объяснения. — Да он же зазвездившийся выскочка! — Сынмин хотел возразить, но, увидев, как языки злого пламени лизали лицо друга, передумал. — Думает, раз выиграл в каком-то пятничном шоу, так уже популярити-фаталити! Он же даже на репетициях выёживается, — брови Чонсу заломились, а сам он неприязненно поморщился. — Нет, ну ты слышал, как он вибрато своё везде пихает? Мерзость! Его громкий шёпот постепенно сходил на едва различимое брюзжание старого деда. Это и приметил Сынмин, высказывая собственную точку зрения: — Уймись ты. Нормально он поёт, пусть пихает вибрато, раз у него получается… — он слегка завистливо цокнул. — Тем более что он особо не бахвалится, партии у тебя не отбирает, спокойно со всеми поёт. А то, что он одарённый, не его выбор. Может, он вообще пашет, как конь, на десяти работах, а в перерывах всё своё время посвящает музыке!.. Сынмин подавился смешком, когда Чонсу пихнул его с закатанными глазами, прижав к стене. Шутливые пререкания друзей прервала запыхавшаяся преподавательница, влетевшая в аудиторию подобно соколу и мигом оказавшаяся на банкетке перед пианино. Все спешно расселись, Джуён, так вышло, приземлил свою звёздную пятую оконечность на втором ряду прямо перед Чонсу. Тот страдальчески взглянул на хихикнувшего Сынмина и закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на мерном стуке метронома и ударах о чёрно-белые клавиши. Чонсу не обладал абсолютным слухом, не родился музыкальным гением, не плавал в звуках, как рыба в воде. Чонсу просто-напросто зубрил, тренировался дома отличать до-диез минор от ре минор, часами мог играть гаммы и подпевать, чтобы с точностью на слух определять ноты и их «мелодичный пердёж», как однажды высказался Сынмин, который пришёл к другу в гости и увидел такую удручающую картину. С открытыми глазами концентрироваться было сложно (и ярко-розовая чёлка патлатого Джуёна под носом тоже сильно отвлекала), потому Чонсу всегда закрывал глаза, полностью обращаясь в слух. Пытался нащупать ноты, прочувствовать их цвет, фактуру, жёсткость — конечно, не как синестет, но как творческая натура, стремящаяся к познанию вселенной музыки. Чонсу всегда казалось, что любить музыку так, как всеми фибрами души обожал её он сам, больше никому не дано. Никто на Земле, Венере, да хоть Глизе 667 С с не способен любить музыку настолько же сильно. Несмотря на пот, слёзы и порою кровь (из носа от перенапряжения), пролитые над пианино и нотами, Чонсу заносил пальцы над клавишами, всегда напоминавшими ему шахматную доску (и в шахматах, и в игре на пианино могла разыграться нешуточная баталия, погибнуть фигура-звук и ожить королева-доминанта), распевался и уносился на небеса. Он часами мог представлять музыкальные сюжеты, записывать понравившуюся последовательность аккордов, но так и не воплощать её в жизнь в виде маломальского ноктюрна — лишь закрывал крышку с бережным хлопком, складывал истрёпанные по уголкам нотные листы и упирался горячим лбом в холодное лакированное дерево, глотая слёзы. Неодарённый. Обыкновенный трудяга, мнящий себя талантом. Чонсу смотрел на своё кривое отражение в крышке пианино и видел портрет Антонио Сальери: седой, замученный, усталый. Хороший — да не особенный. Такой же, как тысячи прилежных мальчиков-отличников, которых родители для развития отдали в музыкальную школу, которые потом забудут про музыку, как про страшный сон, которым судьба уготовила места дотошных менеджеров в захолустных компаниях по продаже моющих средств. Ну, этот так, на пессимистичный (однако реалистичный) пример. Чонсу иногда искренне жалел, что как раз-таки являлся подобным примером. Он наблюдал за стараниями инженера-Сынмина, с детства собиравшего всякие механизмы и ходившего в хор чисто чтобы попеть для развлечения, и сокрушался, что не нашёл своего призвания. Да, Чонсу обожал музыку, но с отсутствием какого-либо таланта дальше на этой тропе он мог просто сгинуть, потому что его закопают в червивую могилу такие, как Ли Джуён. А он, чёрт возьми, был поистине одарённым. Хренов талант, взявшийся из ниоткуда и победивший на ТВ-шоу, где жюри с деланными улыбками, пластмассовыми ушами и пустыми глазами — вот же умора — увидели в нём необычайного гения и присудили победу за кавер. Даже не авторскую песню. Хотя авторские у Джуёна тоже были — Чонсу узнал. И послушал, что уж там скрывать. Обплевался, прожужжал Сынмину все уши, как же это ужасно, поставил дизлайки и — переслушал. Потом ещё, ещё и так раз пятнадцать. И это не потому что ему понравилось, совсем нет, вы чего. Просто чтобы услышать все недостатки говёного творчества Джуёна. И теперь, сливаясь голосом с ещё двадцатью совершенно разными, но совершенно особенными молодыми людьми Чонсу думал об одном: «Ля, соль, ми и до; ля, соль, ми и до…» — и так пока не прочувствует канву мелодии. Сложно же быть таким замороченным… ФА! Чонсу медленно моргнул. Неверная нота прогремела у самого уха, будто кто-то пустил острую стрелу сквозь барабанную перепонку. Кто так налажал? Голос был мужским, значит, не стоявшая слева Черён, но и не Сынмин, это явно не его тембр, было намного звонче. Следовательно, это кто-то из тех, кто спереди, а там сплошные девчонки и (Чонсу аж бросило в дрожь от умопомрачительного ощущения победы) Ли, блядь, Джуён, который только что ошибся. Чонсу постепенно перестал петь и потряс падшего короля за костлявое плечо, скрытое дурацкой бесформенной рубашкой (откровенно говоря, вся одежда Ли смотрелась совершенно по-дурацки). Прокашлявшись, Чонсу прошептал: — Ты спел фа вместо ми в куплете, — он, будучи не в силах сдержаться, улыбнулся украдкой. Но Джуён, видимо, совсем непробиваемый танк, раз обернулся и непонимающе уставился на Чонсу. В его выражении лица не было ничего резкого, враждебного или надменного. Чистейшее непонимание. Будто Чонсу перед ним не на корейском, а на таитянском распинался. — Что? — тупо выдал Джуён. У Чонсу уже уши горели от злости. Надо петь! Нельзя расстраивать строй голосов! А это патлатое чудище всё тормозило! — Ты взял фа. В этой песне такой ноты нет, — почти по слогам проговорил он. А Джуён не врубался. Стоял, глазами хлопал, обернувшись в пол-оборота, и только мычал второй куплет, постепенно подходивший к концу во время их светского диалога. И тут его одноклеточный мозг выдал поистине гениальную фразу: — А ми — это же ниже, да? У Чонсу перехватило дыхание от возмущения. Он ошибся, так ещё и издевается! Нет бы поблагодарить, вежливо сказать: «исправлюсь, хён» и не задерживать рабочий процесс (а дело уже шло к середине февраля, скоро начало учебного года, работа кипела при трёх тысячах градусах), но таким заносчивым звёздам ведь наплевать на плебеев. Вдох. Выдох. Чонсу, ты милый ангел-добродетель, не нужно никому сносить башку. — Ты издеваешься? — надломленным, но совершенно точно доброжелательным голосом поинтересовался он, стараясь внутренне себя успокоить. — Хочешь сказать, ты не знаешь нот? Изо рта вылетел смешок, но у него быстро обломались крылья при виде скромно качающего головой Джуёна. — Не знаю, — воровато прошептал тот. — Как это — не знаешь нот?! — чересчур громко и ошалело воскликнул Чонсу. И тут-то его поймали. Резко прекратилась музыка, голоса стали утихать, не слыша мелодии, а преподавательница с поражённым гневом смотрела прямо на Чонсу. — Чонсу-я, ты молодец, что поправил нашего нового товарища, но это совершенно не повод разговаривать с ним во время репетиции, — в её взгляде та самая преподавательская укоризна, с какой на Чонсу ещё никогда не смотрели учителя. — Мы можем продолжить, или ты не наговорился? Стыд вгрызся в загривок склизкой гадюкой. Две махонькие дырочки этого укуса были соизмеримы с кратерами на Луне, и в них плескались галлоны яда, который мучительно и отравляюще наполнял каждую клетку тела, начиная с шеи и медленно переходя по венам вниз, щипля пятки. Чонсу, замороженный нападением гадюки-стыда, опустил взгляд в пол, и в глазах заплясали цветные круги, двигающиеся по собственным размашистым орбитам, иногда накладываясь друг на друга и взрываясь разнооттеночными фейерверками — как при настоящем ядовитом укусе змеи. Еле ворочая безвольным языком, Чонсу проговорил: — Простите, сонсенним, я не хотел мешать, извините… Преподавательница кивнула, приняв букет извинений, и вновь заиграла композицию, а парализованный Чонсу больше ни слова не сказал в ус не дующему Джуёну, — который, вообще-то, тоже был виноват, — и тупо пропевал заученные партии. Казалось, метроном отстукивал мгновения до истерики, готовой вылиться цунами из маленького огорошенного человечка, будущего дотошного менеджера в захолустной компании по продаже моющих средств.

***

Чонсу не особо любил февраль не из-за слякоти, затянувшихся холодов или нескончаемой барометрической пилы, а из-за близящегося начала нового учебного года. Он любил учёбу, но ненавидел готовиться к ней: вечно как в зад ужаленный носился по канцелярским магазинам, наглаживал рубашки (прийти в университет в толстовке? вы совсем, что ли!) и стрессовал перед предстоящими парами, сессиями и всяческими ситуациями, которые только могли произойти. Но этот февраль Чонсу возненавидел особенно горячо. Январь порадовал весь хор известием, что они приглашены выступать с государственным гимном на открытии юбилейного учебного года в первом ВУЗе страны. Не зря они годами убивали связки и надрывались на разных конкурсах, завоёвывая призовые места — такая честь не каждому на голову свалится. Чонсу тоже радовался, до колик в животе и счастливых слёз радовался. Но не потому, что их пригласили. А потому, что весь хор прекрасно понимал, кому достанется сольная партия в третьем куплете. Чонсу всё летал в седьмонебесных облаках, заранее представляя торжественную церемонию, где он займёт центральное место в первом ряду хора — место ведущего вокалиста и солиста. Его просто разрывало чувство неудержимого и взрывоопасного вдохновения. Он, не щадя себя, каждый день садился за пианино, наигрывал аккорды гимна и, распевшись, до мозолей на эмали зубов повторял сольную партию. Но то был январь. За ним пришёл унылый, серо-бледный, болезненный февраль, опирающийся на костыли из подтаявшего льда и перевязанный бинтами из опавших за морозную зиму облезлых перьев умирающих птиц. Февраль, принёсший в их хор, как собака домой энцефалит, Ли Джуёна. Февраль, кричащий в уши о ничтожности и бессмысленности стараний. Февраль, в конец разочаровавший его одним известием. После очередной репетиции все ребята расходились поодиночке или группами, в конечном итоге оказываясь всосанными перемигивающимися домами с их отдельными жизнями и процессами. Чонсу тоже по обыкновению переговаривался с Сынмином о чём-то совершенно незначительном, пока его не попросила задержаться преподавательница. Это не было неожиданностью, она часто просила своего ученика уведомить отсутствующих о новостях или ещё какая ботанская шушера, но Чонсу в такие моменты чувствовал себя старшим, ответственным, нужным. — У нас будут новенькие? Или надо кого-то проинформировать?.. — с доброжелательной улыбкой произнёс он, когда все вылезли из нутра музыкальной школы. Преподавательница мирно покачала головой и сделала вдох. Заговорила через несколько секунд ряби, проплывшей по её беспокойному лицу. — Чонсу-я, ты замечательно справляешься со всеми поручениями, которые я тебе даю. Иногда я уж слишком тебя нагружаю, пользуясь своей властью, — она неловко усмехнулась, с глухим, тревожным стуком закрыв пианино. — Всё в порядке, сонсенним! Я всегда готов Вам помочь… — начал Чонсу, не желая заставлять преподавательницу беспокоиться о её действиях, но его вежливую речь не очень-то вежливо, с нажимом прервали. — Я знаю. Спасибо большое, Чонсу-я. На минуту репетиционный класс погрузился в мерзко хихикающую тишину, которая прекрасно знала, как сильно давила на уши, но не прекращала издеваться над бестолковыми людишками. В её понимании, нервничать — очень забавное занятие. — Так вот, — после заминки продолжила женщина, — ты абсолютно заслуженно являешься нашим ведущим вокалистом: у тебя действительно замечательные вокальные данные!.. Чонсу бы усмехнулся, но отчего-то захотелось разрыдаться. Данные, ну да. Свыше ему дано часами заучивать гаммы, мозолить пальцы о гладкие клавиши, пить горячий чай с мёдом литрами, молчать побольше, чтоб голос не потерять, ноты долбить в мозг. Чонсу же одарённый такой. — …Да и ответственный ты. Но в жизни, понимаешь, не всегда всё идёт гладко и по нашей воле. Чонсу, глядя на напряжённую и дрожащую улыбку преподавательницы, понимал. Ох как хорошо понимал, что жизнь угождать ему никогда не спешила. — И, будь это в моих силах, я бы, конечно же, оставила сольную партию за тобой, но… Чонсу хотелось что-то ответить, попросить женщину подождать с такими, ёб их, новостями, но он стоял и осыпался, как древний Парфенон у берега Средиземного моря. Кожная извёстка крошилась от едкой влажности; конечности-колонны отрывались и летели в морскую пучину, словно по ним палили из нарезных пушек; в глазах вставала непроглядная щиплющая темнота, будто кристаллы средиземной соли впивались остриями в зрачки; а раздробленное сердце как будто выкрали грабители древних памятников и пустили на аукцион зажравшихся богачей, у которых от изобилия денег и отсутствия совести мозги сварились в липкую и мерзкую кашу похуже манки. Конечно, Чонсу, сидевший в своём красивом и ухоженном Парфеноне, понимал, что время шло. Но чтобы так быстро… и так беспощадно… — Чонсу-я, — как сквозь океаническую толщу донёсся голос преподавательницы, — мне жаль, но сольную партию тебе придётся пожертвовать другому. И это не моя прихоть, это железное требование ректора университета. Почти угасшее сердце Чонсу лежало на дубовом столике и ждало приговора аукциониста, который вот-вот передаст свой молоточек тому, кто напоследок раскурочит его в крошку. — Ректор пожелал, чтобы солистом выступил другой парень, и я его в какой-то мере понимаю. Каждому человеку с престижем важно быть на уровне, и выбор назначить солистом победителя известного шоу довольно логичен. Ну конечно. Ну естественно. Других победителей чёртовых шоу в их хоре не водилось. — Поэтому сольную партию исполнит Джуён. Чонсу физически услышал тяжёлые, торжествующие шаги. Из полумрака аукционной залы выплыла тонкая, высокомерная, облачённая в деловой костюм фигура Ли Джуёна. Его ни капли не дрожащая ладонь собственнически заграбастала изящный молоточек аукциониста. На губах мелькнула наглая улыбка, а в следующее мгновение дубовый рокот беспощадно обрушился на сердце Чонсу. Внутренности задрожали. Морозило страшно. Казалось, теперь рассыпался на крошки не только его личный Парфенон — весь внешний мир. Озоновые дыры в атмосфере разверзлись до чёрных, всепоглощающих и всеуничтожающих. И самой гигантской и голодной до юношеских мечт дырой оказался Ли Джуён. Сравнивать этого человека с апокалипсисом Чонсу мог вечно. А сейчас он изо всех сил старался не упасть в обморок, хотя перед глазами уже поплыли очертания комнаты и в ушах зазвенел комариный писк. — Чонсу-я, тебе плохо? — грязевым бульканьем донеслось до разума. Точно, преподавательница. Она уже вставала, готовясь откачивать шокированного ученика, но тот возразил: — Нет. Всё нормально, — голос роботично дрогнул. — Просто немного удивлён. Как уходил из репетиционной, Чонсу не помнил. Не помнил, как смазано прощался с обеспокоенной преподавательницей, трясся в ознобе, прижимаясь к блевотно-зелёной стене коридора, и выжигал себе глазницы вулканом сдерживаемых слёз. Зато отлично помнил жгучую обиду, забарабанившую по груди при виде развесёлого Джуёна, который хохотал над чьей-то глупой шуткой. Чьей именно — Чонсу не видел, не слышал, не одуплял. Никого, кроме разрушившего его жизнь Ли Джуёна, для Чонсу сейчас не существовало. Как лунатик, он, шатаясь, подошёл к небольшой компании и, опёршись на железные шкафчики раздевалки, произнёс: — Джуён-щи, поговорим. Даже без вопросительной интонации. Довольно с него вежливости! Сколько можно фетючно прогибаться под всякими богатенькими и одарёнными сынками, лебезить и опускать глаза в пол? Хватит. Достало. Чонсу был настроен решительно и ощущал мировую власть в своих измозоленных руках, когда закрывал дверь в первый попавшийся кабинет. Сейчас Джуён получит по заслугам — хоть словесно. — Хён, что-то случилось? — наивно прощебетал тот. Ещё и глаза свои, отвратно светящиеся, как космические небулы, раскрыл. Челюсти свело от кислого привкуса. — Ну и, — холодно проронил Чонсу, — сколько стоили четыре строчки в гимне? Джуён не врубался. Небулы загорелись ярче, и глаза стало слепить. — Сто тысяч? Миллион вон? Сколько ты им дал? — Чонсу слегка агрессивнее нажал и стал делать угрожающе размеренные шаги, будто загонял антилопу на обрыв. — Мне очень интересно, сколько стоил мой голос. Надеюсь, ты не продешевил? Джуён осторожно пятился наугад, иногда шумно задевая парты. Видимо, это была аудитория для сольфеджио. Кто-то из них сейчас явно закричит ля-минором от отчаяния. Вопрос — кто. — Ты о чём, хён? Какие деньги? — Джуён вопрошал в ответ и жалостно хмурился. — Такие, которые ты проплатил ректору. Или кому-то ещё — не важно! — бахнув кулаком об стол, Чонсу едва не зашипел от боли, но не захотел показывать слабости. — Ты за чёртов месяц отнял у меня то, на что я работал хреновых десять лет! Даже больше! Вскрик отдался незнакомым, опасным, резким эхом от стен. Казалось, даже глухой Бетховен с портрета поморщился. Собственный голос казался Чонсу чужим. — Заявился весь такой распрекрасный победитель шоу, и на тебе, пожалуйста! Сразу сольная партия в гимне, — он дёрнул бровями, и всё тело будто тоже вздрогнуло. — То есть мне ты сам сказать не хотел, да? Струсил. Оставил сонсенним объясняться со мной, типа тебя это не касается. Джуён глядел на него огромными блюдцами, и в его голове очень шумно гремели шестерёнки. Спустя неопределённое и нервирующее время молчания он тихо, но твёрдо заговорил: — Я никому не платил никаких денег. Хён, извини, я не понимаю, о чём ты, — Джуён мило и обходительно пускал стрелу за стрелой в расчекрыженное тело Чонсу. — И что я должен был тебе сказать? Похлопав глазами, Чонсу уже спокойнее (но с кипящей лавой внутри) спросил: — А ты не в курсе? Ты отобрал у меня сольную партию. В гимне. В третьем куплете. Это для тебя пустяк?.. Может, Джуён и правда не придал значения этому? Где-то подтасовал карты, избавился от назойливого ботана-Чонсу и забил. Главное, он же звезда теперь. Так? Или Чонсу ошибался? — Клянусь, хён, я ничего у тебя не отбирал, — Джуён положил руку на сердце. А может, на пустоту. — И я не понимаю, почему ты так решил. Пожалуйста, объясни всё подробнее, я… совсем запутался. Чонсу тяжко вздохнул и с усилием потёр глаза — они готовы просто вытечь от того, какая горячая голова у него была. Хотелось окунуть её в таз с ледяной водой, как вышеупомянутый оглохший Бетховен. Может, тогда Чонсу больше не услышит этого ужасно чистого голоса Джуёна? Было бы прекрасно. — Мне сейчас сонсенним сказала, что сольную партию первого марта исполнишь ты, — последнее слово Чонсу будто выплюнул вместе с шипучим ядом. — Это же не просто так поменяли, — он прищурился, стараясь разглядеть Джуёна насквозь и понять, где именно засела гниль. — Конечно, не просто так, — быстро ответил тот, — но я здесь не причём. Тишина снова мерзко захихикала. Кажется, такими темпами Чонсу сойдёт с ума. Но пока он только подошёл ближе к Джуёну, чтобы заглянуть ему в лицо и показать, насколько он разбит из-за него. — Тогда как так вышло? «Железное требование» ректора не из воздуха взялось. Джуён вжал голову в плечи, пытаясь скукожиться от сверлящего взгляда Чонсу, но упёрто не отходил. В чертах его лица везде так и проявлялась наглость и крепколобость: вольная горбинка вопреки ровному носу, острые лезвия скул, размашистые крылья бровей и нарочитая, вырвиглазная, пёстрая розовая чёлка. Такой внешности можно было позавидовать, но если бы Чонсу предложили взять что угодно из тела Джуёна, он выбрал бы голосовые связки. Вырвал бы прямо из глотки. Потому что завидовал. Завидовал, ненавидел себя и разрушался в геометрической прогрессии. Казалось, они теперь играли в гляделки. Только очень и очень напряжённые — 220 вольт, не суйся, убьёт. У Чонсу уже искрились волосы от накала взглядов, но он резко отодвинул стул и с размаху грохнулся на него. Уронил голову на руки и сжал лицо до треска кожи. — Не знаю, — со вздохом промычал он, — как и зачем ты это сделал, но… — Мои родители живут в Тэгу. Вот так просто взял и прервал. Так ещё и абсолютную белиберду молол. Какое дело Чонсу до родителей этого космического прыща? Ему бы до своих дойти и не сигануть где-то по дороге с крыши. Ну, так — случайно. Тем временем Джуён продолжал спокойно и уравновешенно: — А я в общагу еле втиснулся. На платке учусь. Гонорар с шоу потратил на предоплату следующего семестра. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя пожалел? — невесело хмыкнул Чонсу. Он еле отнял руки от лица и убито, сверляще глядел на Джуёна неисправной бур-машиной. — Сказал, какой ты бедненький? — Я просто хочу, чтобы ты понял: мне нечего платить никаким ректорам. Да и незачем. Хён, решение было принято без меня, я впервые слышу о том, что спою сольную партию! Видимо, Джуёна совсем не задели слова Чонсу. Вообще не колыхнула его запальчивая и гневная тирада. Может, оно и к лучшему, потому что медленными волнами на Чонсу накатывало понимание и жалящий змеиный яд стыда. Какая гадость: ощущать, как тело покрылось изморозью, а внутренности сжимало от тошноты — его сейчас вырвет от самого себя. Чонсу хотел было извиниться со скрипящими зубами и скреплённым (но по-прежнему раздробленным) сердцем за клевету, но Джуён подорвался с места, порывистыми длинноногими шагами идя к двери и огибая парты. — Куда это ты? — Чонсу обернулся на решительную фигуру и прикинул, сможет ли его остановить в случае чего. А правда — чего? Может, Джуён торопился, потому что просто вспомнил, что утюг не выключил. Или к сессии надо готовиться. Или опаздывает на свидание какое. А Чонсу тут не пришей кобыле хвост со своей драмой. Однако Джуён с пронзительной уверенностью приостановился и заключил: — Отказываться от партии. Скажу сонсенним, тебе нужнее… Сердце колыхнулось. Неправильно и по-дурацки благодарно, но вопиюще уязвлённо колыхнулось. — Стой, — твёрдо скомандовал Чонсу и добавил едва ли не шёптом, — пожалуйста. Не хотелось говорить добрые слова Джуёну, хоть образ неприступной и самовлюблённой цапли и рассеялся. Хотелось пообижаться. — Почему? Разве это не то, к чему ты шёл хреновых десять лет? Или больше… Разве ты не попрёшь трактором ради этой блядской сольной партии, из-за которой мы чуть не поссорились? Бетховен не то что поморщился — презрительно фыркнул. Будь его воля, он бы пустился в старческие причитания, мол: «Ох уж эти дети и подростки!.. Одни целуются здесь, другие ссорятся, третьи избивают четвёртых, пятые спят, а шестые оставляют невесть что нацарапанным гельевой ручкой в укромном углу!» Но то Бетховен, умерший две сотни лет назад, а Чонсу вздохнул (в который раз за этот ничерта не томный вечер): — Не надо, — и уже жёстче: — не нужны мне твои подачки. — Это не… — Это они самые. Тем более тебе вряд ли позволят отказаться. Мы живём лишь в иллюзии выбора, не знал? Риторический вопрос кольнул поникшего Джуёна, и он весь сгорбился, облокотившись о хлипкий шкаф с антикварными сборниками этюдов и вальсов Шопена и иже с ними. Посидев в молчании, они негласно приняли решение расходиться. Проблема не имеет решения, как уравнение с отрицательным дискриминантом. Как ни бейся — пустое множество после слова «ответ» и двоеточия. Чонсу нахмурился от воспоминаний о матанализе и с ужасом осознал — да и чёрт с ней, с партией. Бытовуха поглотила его за короткое мгновение и встряхнула мозги. Партии партиями, гимны гимнами, но из университета могут вытурить за незачёт. Это страшнее, чем оторвать от сердца свою мечту и отдать её объекту завистливой ненависти. Наверное. Хотя, может, второе всё же страшнее. Но у Чонсу никто не спрашивал. — Пользуйся моментом, пока можешь, Джуён-щи, — разочарованно кинул он, прежде чем уйти из кабинета сольфеджио, где пропадал годами, пытаясь отличить ноту от ноты. И кому тогда было надо его затяжное самоубийство музыкальными пособиями и пианинными гаммами? Но Чонсу никто не отвечал.

***

Джуён восторженно припал ухом к двери и затаил дыхание. Когда он сам играл, музыка не вызывала такого птичьего трепета, который сейчас щекотал сердце тонкими пёрышками, заставляя желать чихнуть и взвизгнуть одновременно. Но горло будто сковало ледяными разводами и приморозило все связки друг другу, хотя на улице расцветал конец февраля, и весна готовилась с хрустом расправить одубевшие плечи с налившимися жизненным соком почками цветов. Джуён любил весну. Джуён её по-настоящему обожал: не столько из-за пробуждавшейся природы или удлинённого солнечного дня, а сколько из-за манящего запаха талой воды, вдохновляющего до гиперактивных бабочек в животе. Весной больше всего в году хотелось петь, сочинять, натирать мозоли от гитары, щуриться от аквамаринового неба, пытаясь отыскать там следующую строку для новой песни. Весной у Джуёна родился его первый собственный музыкальный альбом — его сокровенная гордость. Невероятное искрящееся удовольствие ему доставляло читать новые редкие комментарии с похвалой и восхищением. И наплевать было на пару десятков дизлайков по сравнению с десятками добрых слов. И сейчас, в это самое предвесеннее мгновение, у него в груди тоже зарождалось что-то новое и неспокойно колыхалось каждый раз, когда чужие пальцы гладили шахматные клавиши. Джуён не видел ничего, кроме деревянной двери, но был абсолютно уверен, что эти пальцы именно ласково гладили пианино, обращаясь с ним не как с сугубо инструментом, а как с уважаемым партнёром. А голос, робко просочившийся под самым порогом, раскрошил хрусталь джуёновых рёбер окончательно. Этот голос невозможно не узнать. Он казался раскалённой магмой из самого ядра Земли, он сжигал своим отчаянием и смертельной красотой. Даже километры бетона и ваты не смогли бы хоть на децибел заглушить этот голос — и Джуён ни капли не сопротивлялся. — В наших верных и стойких сердцах… — лилось из-под дверной щели и будто расщепляло само лакированное дерево, — высокое безоблачное осеннее небо и яркая луна… Губы сами двигались, беззвучно проговаривая тот же текст, выученный сызмальства. Слова гимна всегда трогали душу Джуёна: в груди расцветал таинственный гибискус патриотизма и внезапно хотелось всему миру доказывать, что он живёт в лучшей стране на свете. И теперь… вообще расплакаться хотелось. — С таким духом и такими сердцами… Расплакаться от переполняющего его океана смешанных чувств. Воедино слились восхищение, гордость, печаль и зудящая зависть. Джуён сжал кулаки и прикусил загипнотизированно шевелящиеся губы. Сердце билось тяжеленным молотком, казалось, оно вот-вот камнем прошибёт грудную клетку и разобьёт ближайшее окно. — Мы верны Родине и в скорби, и в радости! Последняя громкая и обволакивающая нота прозвучала идеально в унисон с пианино, заставив Джуёна грохнуться на пол. Он не знал, как эта самая нота называется, но она определённо магнетическая и волшебная, раз заставила его на секунду умереть и воскреснуть.

Ты так не сможешь. Никогда. Потому что он ради этого себя убивает. А ты — нет. Он заслужил. А ты — нет. Он тебя ненавидит. А ты его — нет. Но ты заслуживаешь его ненависти.

— Эй, Джуён-а. Всё тело облило миллиардноградусной магмой. Джуён приоткрыл глаза. — Ты как? Слышишь меня? Перед ним на корточках сидел часто-часто моргающий Чонсу. Он тронул своей ладонью лоб Джуёна, и того обдало ледяными мурашками. Удивительно. Его голос горячий, а руки холодные. — Ты, наверное, в обморок упал… Давай я тебя подниму. Кряхтя и пыхтя, Чонсу подхватил Джуёна под мышки и кое-как поднял. Ноги были свинцовые, голова набита ватой, а во рту кислел блевотный привкус. В глазах расплывался трепет ресниц Чонсу, парящий в считанных сантиметрах, а уши не могли вслушаться в лепет губ прямо под носом. Джуён опять опасно накренился, но вместо прохладной стены ощутил ледяные руки. — Хён… — промямлил Джуён, постепенно начиная понимать происходящее, — хён, ты волшебно поёшь. Лицо Чонсу удивлённо вытянулось, будто это было последним, что он ожидал услышать от Джуёна. Тот лишь медленно рассматривал нетронутые краской волосы, едва заметные синяки под нервно дёргающимися кошачьими глазами, идеально заправленную в брюки рубашку с аккуратно подвёрнутыми рукавами и внутренне содрогался. — Честно, я голову теряю!.. — он заторможенно усмехнулся и разворошил и так спутанные волосы, проверяя, на месте ли запропастившаяся куда-то минуту назад голова. Голова была на месте. А вот мозги — не факт. Чонсу ещё недолго посмотрел на него, как на слабоумного, а потом хрипловато предложил: — Может, в класс зайдём? Он тут же скашлянул осиплость и, моргая быстрее реактивного самолёта, укрылся в классе. Джуён был несколько смущён предложением (он же всего-навсего незаконно подглядывал), но тоже зашёл в кабинет, чересчур громко для пустующего здания закрыв дверь. Чонсу сразу занял отдалённое место перед пианино, незаметно пытаясь отстраниться. Джуён сел за первую парту — как можно ближе к нему. — И… зачем ты стоял под дверью? — натянуто и неловко протянул Чонсу. — Точнее, лежал. Тихий смешок сорвался с его обкусанных, обветренных, явно не целованных губ, и Джуён покраснел. И от ситуации, и от собственных мыслей о чужих губах и от мурашек, которые пробежали по позвоночнику после этого человечьего мяуканья. — Я не знаю. То есть, — Джуён рассеянно воскликнул, — не знаю, почему лежал. Это внезапно получилось. У меня иногда бывает, что я в обморок хлопаюсь… Смущённо замолчав, он вперил взгляд в коричневое лакированное дерево под носом. Чонсу снова издал смешок, похожий на скромное мяуканье, и помотал головой: — Надеюсь, ты хлопнулся не от того, что я ужасно пою. В голове у Джуёна щёлкнула увесистая скрипучая шестерёнка. Он стремительно повернулся и бесстрашно уставился прямо в мигающие глаза Чонсу. Они заполошно мельтешили, но даже это не могло скрыть их глубину и мудрость, заключённую в недрах землистых омутов. — Хён, это твоя привычка — принижать себя? Потому что я ещё ни разу не замечал, чтобы ты «ужасно пел», не заслуживал «моих подачек» или нуждался в оценке «стоимости своего голоса». Прекрати эту пытку, пожалуйста. Тебе же от этого хуже. Джуён просяще, умоляюще заглянул в почвенное болото глаз Чонсу и наклонился так близко, что почти лёг грудью на одинарную парту. Джуён не насмехался, не кричал, не издевался. Джуён просил. Просил наконец перестать загонять себя. И Джуёну жутко хотелось, чтобы его просьба исполнилась по мановению пальцев, потому что Чонсу как никто заслуживал похвалы и признания. От самого себя. — Ну? Мне больно смотреть, как ты себя ругаешь, хён. Разве ты не понимаешь, что нуждаешься в собственном поощрении? Чонсу угрюмо, сосредоточенно молчал и усиленно размышлял над сказанными словами. Джуён надеялся, что он правильно воспримет его агитацию любви к себе — он не пытался упрекнуть, он пытался поддержать. Наконец Чонсу изрёк, почесав за ухом: — Спасибо. Я догадываюсь, что перегибаю палку, но… сложно перегнуть, когда ты всегда не дожимаешь. В его глазах стояла многолетняя тоска и боль, переварившаяся в собственном соку уже раз двести, но всё никак не прекращающая прожигать желудок. Джуёну это чувство незнакомо и никогда не будет. Потому что он другой, отличный. Но это не мешало ему жалеть не таких, как он. — Джуён-а, — его имя из уст Чонсу прозвучало тепло, по-домашнему, доверительно, — мы не понимаем друг друга. Я никогда не пойму твоё вдохновение, а ты никогда не поймёшь мои старания. Настала очередь Джуёна усмехаться. — Ты поверишь, если я скажу, что думал о том же в эту секунду? — он улыбнулся и подпёр голову правой рукой, теперь под наклоном глядя на вздёрнувшего брови Чонсу. — Может, мы всё-таки друг друга понимаем? Самую малость. Когда Чонсу надоело молчаливо сверлить Джуёна взглядом, он отмер и повернулся к открытому пианино со старческим ворчанием: — Может, не может… И заиграл. Очень внезапно. Джуён аж встрепенулся и сел ровно, въедаясь глазами в парящие движения рук. Причём играл Чонсу не просто бездумную гамму, а в полную силу — соблюдал темп, покачивая головой, какие-то ноты задевал лишь намёком, а на других делал яркий акцент. Джуён сначала не узнал это до боли знакомое произведение; кто это: Шопен? Шуберт? Бах? Чем-то напоминало Баха. Быстрый темп и обилие сильных, глубоких нот. Но что-то здесь было не так. Чонсу даже напевал себе под нос эту мелодию, пока играл. Иногда он ошибался, соскакивая с нужных клавиш, моргал и хмурился, но продолжал. Сюда отчаянно просились слова, как нищий путник в постоялый двор на окраине города. В мозгу засверлила дрель — так бывает, когда не можешь быстро вспомнить что-то простое, что-то обыденное, что-то… — Чтобы резко загореться, — видимо, Чонсу понял, что у Джуёна проблемы с памятью, и первый стал петь, — вырву половину сердца! Дрель взорвалась, в момент прорыв сквозной тоннель в голове Джуёна. Судя по всему, мозги и вправду были не на месте, раз боли Джуён особо не почувствовал. Зато сердце благодарно и воодушевлённо сжалось. Это был не Шопен, не Шуберт, не Бах — а он, обыкновенный талантливый Ли Джуён. — Чтобы резко загореться, — прежде чем расплакаться от счастья, он подпел Чонсу практически на автопилоте, — вырву половину!.. Чонсу играл его песню. Одну из маленькой горсточки, пылившейся на аккаунте в Ютубе, где из подписчиков ботов в два раза больше, чем реальных людей. Одну из тех, где дизлайков было около десяти. Одну из тех, что Джуён любил всем своим половинчатым сердцем. И сейчас, в это самое предвесеннее мгновение, у Джуёна в груди снова зарождалось что-то новое и неспокойно колыхалось каждый раз, когда породнившийся голос закрадывался мурашками под кожу, впиваясь иглами знакомых слов, казавшихся теперь совершенно чужими и новыми. Чонсу его ранил, ворошил месиво органов, потом зашивал и залечивал так, что не оставлял ни единого рваного шрама — и всё одним голосом. Джуён стойко и по-мужски чуть не разрыдался во весь голос. Слишком много чувств. Слишком для одного человека — такое нужно делить на двоих. Отдавать свою половину сердца, чтобы резко загореться. Чонсу пропел весь первый куплет, смешно дёргая плечами, когда кто-то из них вступал позже или раньше другого, но по его сосредоточенному взгляду отчётливо было видно, как сильно он старался. И получалось замечательно. Их голоса сочетались, как кофе и сыр, как закат и пляж, как дождь и осень — умопомрачительно идеально. Во всяком случае, так непрестанно казалось одурманенному Джуёну. Когда Чонсу последний раз мощно вжался поцелуем пальцев в клавиши, сердце ухнуло с обрыва в глубокое ущелье. Последняя нота обуяла комнату и, просочившись через окно в светло-рваное небо, испарилась. Чонсу смущённо опустил свои магические руки на колени, разгладил невидимую складку и с опущенной головой развернулся на банкетке. — Вот, — неловко заключил он, медленно путешествуя глазами от пола к восторженному лицу Джуёна. — Хён, это… это… прекрасно! Замечательно! Правда, ты сыграл и спел это намного лучше, чем я! — вскричал тот и неожиданно даже для себя ухватился за предплечья Чонсу, перебегая нагитаренными пальцами к чужим, напианиненным. Даже через огрубевшие кончики почувствовался нервозный холодок ладоней, а их обладатель приоткрыл рот: — Спасибо, большое спасибо, — сам того не замечая, Чонсу разморгался, — я это, на самом деле, случайно сделал. Как-то сидел над Моцартом и внезапно ты наигрался… Вы похожи. Очень. Он поджал губы в улыбке и неловко взглянул на заключённые в тёплом плену руки. Джуён проследил за его стреляющим взором и, сконфуженно усмехнувшись, отпустил чужие ладони. — Уж не знаю, принимать ли это за комплимент, раз Моцарт умер в тридцать пять лет. Они переглянулись и одновременно засмеялись. На душе стало легко-легко, и даже птицы засвистели на улице в подтверждение. — В этом плюс быть Сальери — умру в семьдесят четыре, — фыркнул Чонсу и со звонким, задорным стуком закрыл пианино. — А чтобы ты не зазнавался: у тебя скачет темп. Ты либо ускоряешься, либо замедляешься в ненужный момент. Услышав конструктивную, но всё же критику в свой адрес, Джуён слегка сгорбился и скрестил руки на груди. — А что, если это так задумано? В этом есть моё искусство? — Нет уж. Ты же не можешь взять расстроенную скрипку, не попадать по аккордам, но называть это апогеем неоклассики! — Чонсу закатил глаза и, похоже, отпустил своё внутреннее напряжение. Потом осёкся: — По крайней мере, надеюсь, я этого не застану. Джуён хохотнул и пожал плечами: — В таком случае, мне надо подождать всего пятьдесят с чем-то лет. Не так уж и много! Снова созвучно отсмеявшись, оба замолчали. Каждый думал о разном, но в итоге приходил к единому исходу. Моцарт и Сальери. Талантливый и трудящийся. Легко и сложно. Ветреность и основательность. Добиваться и пытаться. Гениальность и самоотверженность. И довелось же встретиться в этом противоречивом мире. — Хён, честно, спасибо, — тихо и проникновенно сказал Джуён, — и за исполнение, и за совет, и… за появление в моей жизни в целом. Спасибо. Это всё дало мне урок. — Я очень рад, — так же спокойно и интимно продолжил Чонсу, — благодаря тебе я тоже многого добился. Получил жизненный урок. Не всегда я первый, однако. Скромно улыбнувшись и прищурившись, Джуён произнёс: — Мы оба первые. — Последние из последних, — расслабленно кивнул Чонсу, и у другого маком зарделись щёки. Видимо, хён послушал абсолютно все его песни… — Кстати, учи партию, первый. — Учу! Учу… Только хотел заранее извиниться. Джуён стыдливо зацарапал заусенцы под пристальным взглядом Чонсу. Несмотря на то, что обычно ему давалось всё, касающееся музыки, почти по щелчку, в этот раз он сильно нервничал. Исполнять гимн перед сотнями студентов и профессоров лучшего университета страны — пожирающая с потрохами ответственность. — Прости, если я сплохую. Я очень не хочу ударить в грязь лицом, но прости, если так получится с твоей партией… Да, это не партия Джуёна. Это партия ведущего вокалиста хора, лучшего в музыкальной школе. Под такую характеристику Джуён не подходил совершенно. — Я разочаруюсь в тебе, только если ты сейчас же не заберёшь свои слова назад, Джуён. Подняв глаза, он увидел наполненное острой ракушечной уверенностью выражение лица Чонсу. И тот не моргал. Неотрывно вглядывался в самую душу, ногтями разрывал плоть, ломал кости, добираясь до самого сердца. Казалось, вот-вот вырвет половину. — Я серьёзно. Уверен, ты идеально исполнишь сольную партию. Да, поначалу мне было обидно, но теперь я понимаю, что это было хорошее решение. Чонсу непреклонно кивнул, поднялся с банкетки с изящностью гибкой кошки, подобрал оставленную на полу сумку и похлопал Джуёна по плечу. — Так что, заберёшь? — Заберу. Прямо сейчас. Клянусь, что забираю свои слова обратно. Чонсу мягко улыбнулся. Джуён отзеркалил. В ушах чудилась нежная музыка, но крышка пианино по-прежнему была плотно закрыта. Уже на ходу Чонсу кинул: — Играй под метроном — поможет с темпом. И учи партию! — Да хорошо-хорошо! — Джуён обернулся, прослеживая взглядом, как выглаженные брюки и рубашка постепенно исчезали в дверном проёме. Уже из коридора донеслось: — И обязательно верь в себя!.. Джуён ничего не ответил. Закрыл дверь, достал из рюкзака исчерканный лист, крепко взял в руки. И стал репетировать.

***

От волнения хотелось вывернуть всё тело наизнанку. Нервы натянулись, и весенний ветер звонко щипал их, как искусный арфист. Ноги тряслись, а лёгким не хватало кислорода, как бы Джуён ни дышал глубоко, пытаясь себя успокоить. Его все подбадривали: Джисок радостно прокричал что-то смешное в ухо, Гониль умиротворённо кивнул и рассказал свой любимый бородатый анекдот (про психолога и кружку), Черён скромно улыбнулась и легонько похлопала по трясущемуся плечу… Но Джуёну, пусть он и не был падким на комплименты, этого не хватало. Нужен был один конкретный человек, который скажет про партию, про темп, про Моцарта и будет так обворожительно моргать, что захочется погладить, как бездомного котёнка. Нужен был Ким Чонсу. Самый что ни на есть конкретный. Только он почти не смотрел в его сторону, стоял у стены и вполголоса разговаривал с Сынмином. Глаза Джуёна часто съезжали в их сторону, но он упрямо говорил себе, что это просто потому, что там окно близко и дерево цветущее видно. Не потому, что Чонсу так невыносимо шла университетская форма. Не потому, что пламенно хотелось запустить руки в мягкие уложенные волосы. Потому что каштан красивый — только поэтому. — Ребята, нам пора на выход! Держим осанку, не боимся, всё пройдёт замечательно, — улыбнулась преподавательница и повела всех к двери во двор университета. Джуён впервые жалел, что на улице не плыло ни одного вихрастого облака, а солнце распростёрло свои лучищи на весь мир. Вот бы лил дождь и хлестал ветер — тогда бы выступление наверняка отменили. Но нет, он ступил ногой в изношенных, но тщательно вымытых кедах на сухую асфальтированную дорожку, увидел море незнакомых лиц и степенно встал на позицию. Центральное место в первом ряду. Отсюда были видны толпы студентов в униформе, созвездия разбросанных по площадке профессоров и горстка депутатов. Наверняка здесь стоял урчащий гул, но Джуён ничего не слышал. Совсем. Слышал только, как билось его сердце — надрывно, боязливо, уязвлённо. Джуён не дышал, не моргал, не сглатывал прогорклый проволочный ком в горле, мешающий издать хотя бы писк. Ком царапался изнутри, казалось, вот-вот по кишечнику начнёт стекать вязкая кровь, и вместо чистой сольной партии Джуён исполнит арию мерзкого бульканья. В глазах уже слились в единую чёрную дыру пёстрые костюмы, однотипные тёмные волосы и вспышки фотокамер. Хотелось закрыться руками, спрятаться за раскидистым каштаном и по-волчьи выть, лишь бы заглушить эти первые судьбоносные ноты фортепиано слева. Сначала преподавательница играла вступление, написанное ей специально для этого дня: публика как раз мерно успокаивалась и затихала, приготовившись слушать гимн, а сам хор мысленно настраивался и делал важное выражение лица. Джуён постепенно стал слышать, но как через слуховой аппарат — все звуки казались металлическим лязгом, отчекрыженным от мелодичной действительности. Тошнота то накатывала цунами, то сражённо отступала, а сердце, по ощущениям, сначала реактивно стучало, а потом совершенно не билось. В общем, Джуён потерял весь контроль над собственным бедным организмом. Грозой грянул сам гимн. Первая нота, вторая, третья — вступил бас. Толстоголосые матёрые парни сзади запевали начало, и от их пения мурашки задорно бегали по плечам. Пробирало. Мелодия стала порезвее и поострее — время альта. Прямо над головой Джуёна гремел звучный голос Рюджин, чётко направленный стрелой в голову каждого слушателя. Южная Корея и её исконный путь воспевались, ребята разогрелись и горячили дух студентов, и настал момент истины — запели сопрано и теноры. Джуён открыл рот. Напряг горло. И, аллилуйя, смог издать звук, — но ломкий, петушащийся, смазанный. Всеми силами пружиня связки, Джуён упёрто пел зазубренные слова и при этом старался выглядеть пафосно. Он лишь надеялся, что никогда не увидит запись этого выступления. Петь давалось с трудом. Джуён понимал, что нужно расслабиться, собственноручно развязать морской узел волнения в животе и просто отдаться моменту, как он любил. Но не получалось. Он с нажимом пел, вспоминал все советы, данные ему во время репетиций, старался на ходу полировать голос. И к середине первого припева он окреп — стабильнее звучал, резво переходил с ноты на ноту, будто прыгал с бордюра на тротуар, и дышал ровнее, — но странный зажим не давал ему раскрыться полностью. Куплеты и припевы летели, а голоса хора сливались в единое целое, как множество юрких ручейков вместе образуют напористый водопад. По нитке сплёлся тёплый шарф гимна, укутал шею каждого, и никто из присутствовавших не смел шелохнуться. Блаженно прикрыв глаза, которые резал солнечный свет, Джуён всё тянулся и тянулся своим звучанием к остальным, как бы прибиваясь к стае перелётных птиц. Всё шло как по маслу: проскользил второй куплет, повторно оттрубил припев и… Мир сломался. Раскололся, отделив мелкого Джуёна от музыки и текста. Он не мог пошевелиться — застыл, вкопанный в асфальт, буквально вмёрз в воздух, разметавшись февральским осколками по вешному ветру. Надо с мгновения на мгновение исполнять сольную партию, а он — в панике. Он — немощный. Он — обмер всем телом. Джуён стоял и молчал. Ощущая ножи, воткнутые в предательскую спину, стоял и молчал. Понимая, что кто-нибудь ещё справился бы лучше, стоял и, чёрт возьми, молчал! Наглейшим и жалким образом! Джуён не мог вымолвить ни слова, не мог проблеять хоть пару нот, пока весь университет замолк, ожидая услышать его — живописного победителя национального шоу. Живописно обосравшегося бывшего победителя сраного шоу! Но университет не зря замолк. За спиной у Джуёна выросла стена мощнее великой китайской. Каменистая, гладко отёсанная, величаво воздвигнутая стена голоса одного конкретного Ким Чонсу. Как он и мечтал — Чонсу пел, звучал так ярко и незабываемо, что никакой микрофон не сравнился бы с природной звонкостью его хризантемового голоса. Первую строчку он гордо протянул, в его интонации слышалась чистая улыбка, которую Джуён, сокрушаясь, не мог видеть, а вторую Чонсу уступил. И тут тиски разжались, прутья клетки проломились под напором свободолюбия и гордости, и лёгкие наполнились свежим мартовским воздухом, как шлюзы во время прилива. Джуён тоже запел. Зазвучал из самого нутра. Он чувствовал на себе поражённые взгляды хоровых и уважительные — зрителей. На душе было так легко, ветрено и широко, как не было никогда с самого детства. Джуён ощутил себя ребёнком, у которого никаких проблем — только вседозволенность и беззаботность. Будто он сломя голову мчался по широкому полю, разрезая крейсером волны хризантем. Третья строчка тоже осталась всецело за Джуёном, Чонсу лишь скромно подпевал, позволяя опираться на стену своего торжественного голоса. Это было как раз то, в чём отчаянно нуждался ставший маленьким Джуён: непоколебимая опора за спиной. На протяжении всей сольной партии (превратившейся в дуэт) весь хор тоже не на шутку старался: ребята слаженно тянули ноты, окрашивая гимн каждый своим уникальным оттенком. Кто-то добавлял синего спокойствия, кто-то — алой царственности, кто-то — нежно-зелёного доверия… Явственно чувствовалось, как все до единого гордились своей страной, были польщены такой честью исполнять государственный гимн и высоко поднимать головы. Всё внутри трепетало от их незыблемого хора: пусть хоть метеорит на Сеул упадёт, но они допоют свой гимн! А в четвёртой строчке Джуён слился с Чонсу сплавом металлов и намертво застыл — не разодрать. Потому что так и должно быть. Потому что бриллиант получается из отёсанного до прозрачных костей алмаза и несгибаемой раздирающей наждачки. Потому что чтобы добраться до вершины, надо запыхаться у подножия. Джуён осознавал: без Чонсу прямо сейчас он растворился бы, распался на атомы и разлетелся прахом по безоблачному небу. Джуён испытывал неземную благодарность к этому неземному существу с магнетически магматическим голосом. Они вместе протянулись обволакивающей и мощной нотой до самого солнца и резко умолкли в единую секунду с остальными. Ещё три аккорда прогремели резкой молнией, и гимн окончился. Так же быстро, как сгорает пух одуванчика от спички. Джуён, которому поначалу выступление казалось пыткой, не успел и глазом моргнуть, как всё закончилось. Зрители загалдели, захлопали, хор поклонился, — но всё проплывало как в тумане. Единственное, что порывисто отрезвило его (и опьянило ещё хлеще) — взгляд Чонсу, смотрящий прямо ему в лицо. Без всяких увиливаний. И Джуён смотрел в ответ так же неуклонно и стойко, надеясь, что в его глазах отражается всё. Всё: и благодарность, и блаженство, и вообще всё благое.

***

У Чонсу тряслись коленки, а кишечник устроил революцию: почему-то именно после самого выступления. Всё-таки иногда он был страшным тормозом — волнение часто накатывало после стрессовой ситуации, а не до или во время неё. Стоило хору скрыться за дверями университета с чёрного входа, как все вокруг стали его хлопать по спине, говорить что-то про безбашенность и крутизну и галдеть, как стая ворон. Но Чонсу было слегка не до этого. Он боялся поднять глаза, чтобы пересечься взглядом с наверняка разгневанной его выходкой преподавательницей и… и Джуёном. Джуёном, который не запел. Который стоял, будто дубовый, и молчал в начале своей партии. Вообще, порча лежит на этой проклятой (ударение варьируется) партии: сначала переходила из рук в руки, а теперь ещё и паника Джуёна с бунтом Чонсу. Тот, на самом деле, рассчитывал, что просто запоёт вместе с Джуёном, а не вместо. Он не договаривался ни с кем до выступления — лишь воровато повторял про себя сольный текст, — не думал отнимать ничего — просто присоседиться, — и никак не ожидал, что Джуён будет изображать истукана и предоставит ему поле, чтоб разгуляться. История вышла, конечно, занимательной и непредсказуемой. Однако занимательности и непредсказуемости на этом не заканчивались — кто-то не просто дружески хлопнул по плечу, а положил тёплую, слегка трясущуюся ладонь на лопатку и сдержанно произнёс: — Чонсу-хён, поговорим? Именно с вопросительной интонацией. Голос Джуёна, минуту назад потрясавший толпу, теперь тихо и смущённо обращался к нему. Чонсу остановился, медленно поднял голову и, готовясь наткнуться на ледяную глыбу осуждения, развернулся лицом к заломленным бровям Джуёна и трепещущей смеси в его глазах. Аккуратно кивнул, не рискуя говорить лишнего. Джуён поглядел по сторонам и вежливо попросил: — Наедине, пожалуйста… Замолкшие хоровые все заторопились, разошлись, даже преподавательница безропотно двинулась вслед за ребятами, напоследок полуобеспокоенно-полугневно глянув на обоих парней. Только Сынмин задержался, одним взглядом спрашивая Чонсу, не нужна ли ему помощь. Тот коротко мотнул головой, отпустив друга, и всецело сосредоточился на Джуёне. Он выглядел чуть помятым после гимновой встряски, но вполне умиротворённо бродил меж двух подоконников: на одном стоял горшок с махонькой скромной фиалкой, второй пустовал. На абстрактном расстоянии слышались молодые голоса, поздравлявшие друг друга с началом нового раунда учебной головоломки, в окно то и дело стучала известный только ей пароль ветка раскидистого каштана. Джуён, набродившись, чинно подошёл ближе к Чонсу и… Накинулся на него. Порывисто приблизился и накрепко стиснул в объятиях. — Спасибо!.. Спасибо, спасибо, Чонсу, спасибо! — задушено мычал Джуён ему в плечо. — Ты спас меня, я так тебе благодарен!.. Тому ничего не оставалось, кроме как ошалело моргать и робко поглаживать по напряжённой спине. Чонсу ожидал водопада ругательств на то, как он наглым образом отобрал чужой звёздный час, ожидал выговора обиды, ожидал скандала и жалобы преподавательнице. Чонсу совсем не ожидал пламенных объятий и запальчивых слов благодарности. А хватка у Джуёна была крепкой: лёгкие сжимались, в животе бурлило нечто от той силы, с которой его стиснули. Или причина такого самочувствия заключалась в другом?.. Щёки Чонсу вспыхнули дурманящим маком. — Тебе не стоит воспринимать это так… близко к сердцу, — прокряхтел стиснутый длинными руками Чонсу. Только спустя минуту ему удалось вывернуться из хватки загребущих лап Джуёна, тараторящего абсолютную бессмыслицу про якобы прекрасный голос Чонсу. Выдумал тоже. — Ты меня чуть не задушил! Почему-то упрёк получился слишком весёлым, и предательская смешинка в голосе плохо помогла скрыть радость от благодарности. Внутри бурлил закипающий, словно чайник, вулкан, готовый вот-вот извергнуть из жерла адскую смесь смеха и рассеянных восклицаний. Чонсу с обрывающимся дыханием глядел в горящие небулы в глазах Джуёна и понимал, что никакие они не отвратные, не слепящие — это умопомрачительные, неповторимые созвездия, в которых невозможно заблудиться, ведь они перманентно освещали дорогу к любой из звёзд. И Чонсу был абсолютно готов отправиться в это космическое приключение. — А я уже, — лыбился Джуён, по-своему морща нос и становясь до обворожительного милым. — Что? — сбитый с толку Чонсу спросил, непроизвольно проморгавшись. В лице Джуёна что-то неуловимо изменилось: как-то самое последнее отличие из искомых десяти, — заметить почти невозможно. Его взгляд, не дрогнувший ни на мгновение, был пущен стрелой проникновенности в расстрелянного им же Чонсу. — Уже воспринял это слишком, — пониженный тон сорвался на хрипящий громкий шёпот, — слишком близко к своей половине сердца. Джуён вгляделся в самую душу, словно изучил увлекательный экспонат и подтвердил некую теорию, и шагнул. Единожды, широко и непоколебимо. И так небольшое расстояние между зонами комфорта ужалось и слилось в общее. Чонсу поражённо уставился на довольного и ожидающего чего-то Джуёна, стоявшего теперь в пятнадцати сантиметрах. — А вторая половина у кого? — сипло поинтересовался он. Ответ прилетел шариком для пинг-понга прямо по темечку: — У тебя. Можно было бы раздуть драму и сказать, что Чонсу никак этого не ожидал, ощущал зияющую пустоту в груди и отчаянно рвался избежать этого разговора, но… Чонсу же хороший мальчик. Чонсу не врал. Поэтому Чонсу искряще улыбнулся и шагнул настолько вплотную, что мыски его туфель со стуком упёрлись в кеды Джуёна с расхлябанными бантиками шнурков. — Хорошо. Только я принял это ближе, — хмыкнул Чонсу. — Мы опять соревнуемся? — Джуён вздёрнул брови и слегка приподнял голову, чтобы посмотреть в налившиеся канареечной наглостью кошачьи глаза. Глаза в ответ царапнули дерзким взглядом из-под ресниц: — Надо же задавать встряску иногда. Воздух друг друга щекотал щёки. — С этим я согласен, — коротко кивнул Джуён и продолжил, ухмыльнувшись, — но не согласен со вторым. Я всё же ближе. Двойной смысл сквозил так явно, что форточку, в которую он задувал, размотало со страшной силой. Чонсу лишь поддержал очевидную игру и подстегнул: — Насколько? Ответом ему послужил водопад выдоха, мазнувшего по скуле, и скромный поцелуй в мягкую правую щёку. Если бы Чонсу был хамелеоном, он бы непременно окрасился в смущённый лососёвый оттенок. Джуён всего на долю секунды прижался губами к полыхающему лицу, зато крепко — как, бывает, в первом классе целуешь девочку-отличницу с ровной косой и «пятёрками» в дневнике. Только здесь был девятнадцатилетний Чонсу с короткими волосами и длинным списком комплексов. И Джуён его такого по-детски невинно и наивно поцеловал, невзирая на полуотобранную партию и все вышеперечисленные недостатки (а для Джуёна и вовсе достоинства). Чонсу моргал и обескураженно хихикал. — Теперь видишь? Я победил! — гордо воскликнул Джуён, однако был прерван порывистым поцелуем. Чонсу от паники не знал, куда целиться (щека — плагиат и по-детски, губы — слишком интимно, нос — чересчур инфантильно, лоб… кто вообще целует в лоб?!), и попал аккурат между лунным кратером ямочки и задиристым уголком губ. Толком не почувствовав никакого вкуса, Чонсу быстро отпрянул с бешено колотящимся сердцем, собранном из двух — его и джуёнова. Своеобразный пазл. — Ничья? — Ничья! Они оба расхохотались. Громко и заливисто: эхо баскетбольным мячом чеканилось от стен. Победителей не судят, а проигравших не осуждают. Не судят по сольной партии и крашеной чёлке; не осуждают за редкое тщеславие и кривое попадание в губы. Джуён и Чонсу не судили и не осуждали друг друга. Джуён и Чонсу смеялись, сплетались пальцами и делили сердца идеально поровну.