Князь и конюх

      Последние солнечные лучи расплавленным янтарём скользнули по верхушкам деревьев и пропали, растворившись за горизонтом. Надо всем вокруг повисла та розово-золотистая пелена, какая обычно сопровождает тёплые закаты лета и поздней весны, когда воздух прозрачный и едва-едва дрожит, будто колышимый мягкими порывами ветра.       Кони, оставленные на собственное усмотрение, убрели куда-то на дальнюю половину поля: кажется, там к травяному ковру выходила излучина реки, и было вовсе не удивительно, что красавцы-жеребцы предпочли перебраться поближе к воде.       Оттуда тянуло свежестью и своеобразным речным запахом. Кто-то скажет, что вода, она ж... вода. Пахнуть не может. Но Андрей, впервые выбравшийся на свежий воздух, чувствовал в воздухе едва ощутимые ароматы какой-то травы, лёгкой затхлости и чего-то ещё, что, пожалуй, даже Миша ему бы не объяснил.       — ...и всё же?       — Мама мне говорила, что так пахнут речные духи, — пожал плечами Горшенёв. В закатном вечернем полумраке его глаза, будто поймавшие последние лучи солнца, буквально горели мягким рыжевато-карим огнём, из-за чего парень сам казался каким-то древним духом. — Мавки, водяные, утопцы всякие. Что это запах с того света, потому что тянет будто гнилью и застоем, с чем я не согласен.       — А по-твоему, чем пахнет? — в голосе Князева любопытство граничило с лёгкой опаской: всё же, одно дело — слушать отца, говорившего, что все эти крестьянские суеверия не имеют под собой никаких оснований, кроме слишком богатого воображения из-за безделья, и совсем другое — сидеть в сгущающемся сумраке посреди поля, где с каждой стороны что-то шуршит, а совсем рядом гудит ветер между деревьев, путаясь в хитросплетениях ветвей в лесу.       — Чудом пахнет, — Миша усмехнулся, поднимая голову к небу. — И всё здесь им пахнет, от земли до ветра. Сами ведь чуете, светлый княже, иначе бы таких вопросов не задавали!       — Я думал, так пахнет свобода, а не чудо, — улыбнулся Андрей в ответ и откинулся на спину, растягиваясь на траве. Земля приятно холодила кожу даже сквозь плотную дорогую ткань, а на расцвеченном всеми оттенками фиолетового и розового небе проступали уже первые звёзды, сияющими крапинками перемигивающиеся друг с другом между золотящихся облаков.       Миша только фыркнул смешливо, но куда ему, деревенскому от рождения, понять вырвавшегося на волю городского княжича? Для него всё это — привычное, обыденное, всегда существовало и существовать будет, а для Андрея...       Он вдохнул полной грудью, так, что аж лёгкие, кажется, заныли от непривычного напряжения, позволил сладковатому, густому, тянучему, будто мёд, воздуху, пропитать его насквозь, проникнув в каждую клеточку тела, будто, если сейчас не надышится — никогда себе не простит.       Горшенёв улёгся рядом в мягкую траву, и краем глаза Андрей заметил, что тот будто бы смотрит вовсе не на небо и не на его меняющиеся с каждым мгновением цвета, а на него самого, и в карих глазах будто мелькает что-то странное, незнакомое, едва уловимое, но каждый раз, как Князев переводил на него взгляд — оказывалось, что Миша всего лишь разглядывает какого-то жучка, проползающего мимо. Или случайного вечернего мотылька. Или...       — А если бы у вас, светлый княже, была возможность выбирать, — протянул вдруг Миша, и Андрей вздрогнул: голос его прозвучал гораздо более низким и серьёзным, чем обычно. — Жить в городе с отцом вашим, властью и положением, или остаться в деревне, но быть никем... Что бы вы выбрали?       — А?..       К таким вопросам он готов не был. Миша не казался тем человеком, который будет задавать подобные вопросы, и всё же... Всё же было чувство, будто от ответа зависит всё его будущее здесь, в этой деревне и с этими людьми. С Мишей.       Тем лучше, что его сердце уже знало ответ.       — Власть, деньги и положение — дело наживное, — пожав плечами, Князев перелёг на бок, так, чтобы видеть мишино лицо. Тот хмыкнул, делая то же самое. Повисла долгая пауза. Тёмные глаза Горшенёва, казалось, пронзали Андрея насквозь, доставая до самого сердца, будто вспарывая его старым ржавым ножом, видя насквозь все его помыслы. Странно, но Андрею всегда казалось, что так должны смотреть знатные вельможи, но никак не паренёк-конюх из далёкой захолустной деревни. — Я бы остался здесь, не раздумывая.       Пальцы Миши коснулись его подбородка, точно он ожидал, что Князев вот-вот отвернётся, и хотел не позволить ему этого сделать. По спине будто бы армия муравьёв пробежалась, где-то под рёбрами что-то сжалось тоскливо-сладостным комком, словно бы Андрей не валялся в траве с малоизвестным ему крестьянином, а собирался, по меньшей мере, стреляться на дуэли, если не что похуже.       — А не врёте ли? — по губам напротив скользнула едва уловимая улыбка. — Слыхал я уже такие слова, да только мало веры тем, кто так фривольно обещает остаться в деревне... Все потом уезжают и никогда не возвращаются.       Показалось Андрею, или в мишином голосе и правда засквозила грусть? Неужели кто-то уже бросал его, обещав вернуться?       Вспомнились слова сына старосты о том, что его отец, по слухам, убил и съел свою жену. Но стоит ли верить слухам, когда вот перед ним Миша, шутящий над всем подряд, и, возможно, его отец лишь сам распустил эти сплетни, чтобы никто его сына не тронул?       Быть может, он лишь скрывал ото всех правду о том, что его жена и мать Миши уехала в город и не вернулась?       — Мне жаль, — едва слышно пробормотал он. Миша вздрогнул. — Мне правда жаль. Клянусь, если у меня будет возможность... Хоть единственный шанс... Я вернусь сюда. Я вернусь...       "...к тебе", чуть не сорвалось с губ, но Князев вовремя прикусил язык. Кто он такой, чтобы обещать подобное почти постороннему парню? Разве стоит говорить такие слова кому-то, кто ничем не обязан тебе и кому не обязан ты?       Он не знал. Хотел бы знать, но не знал.       Горшенёву, впрочем, этого будто бы хватило: он поспешно убрал руку, отвернулся куда-то к остаткам еды и выудил себе некрупную куропатку, тут же вгрызаясь в мягкое, пусть и остывшее, мясо.       — Вкусно?       — А чего, тоже голод разобрал?       — Да вроде.       В руки Андрея прилетела ещё одна куропатка, пожирнее. Несколько минут они молча лежали рядом, и тишина, окутавшая поле, прерывалась лишь мерным звуком работающих челюстей и похрустыванием маленьких косточек, когда то один, то второй случайно не замечали их и раскусывали вместе с мясом, да пением одинокой ночной птицы на окраине леса.       Небо затянулось ровным фиолетово-синим цветом. Окончательно стемнело: теперь только полная луна освещала раскинувшиеся под её мягким взглядом земные просторы, да звёзды, теперь сияющие в полную силу, подмигивали Андрею, будто подбадривая.       — Не боишься ночевать под открытым небом, Миш?       — Я живу под открытым небом, сколько себя помню, — он тыльной стороной ладони вытер рот, избавляясь от жира, натёкшего с куропатки, и улыбнулся. — Это вам бояться стоит, светлый княже, а ну как я на вас нападу и задушу?       Князев закатил глаза со смехом, но в ту же секунду тонкие пальцы Миши и правда сомкнулись на его горле: недостаточно сильно, чтобы причинить вред, но достаточно для того, чтобы Андрею стало чуть сложнее дышать. Он рванулся из чужих рук — Горшенёв легко уселся сверху, прижимая к земле, глядя в глаза с насмешкой.       — Слабоваты нынче князья стали...       — Ты меня врасплох застал!       Андрей рванулся снова и они покатились по земле, пытаясь прижать друг друга, не позволить вырваться, удержать в руках — хотя, пожалуй, это было так же невозможно, как невозможно поймать ветер или подчинить своему желанию водопад. Миша легко уворачивался от чужой хватки, но то ли поддавался, то ли и правда не мог как следует ухватиться за Андрея и вжать его в землю.       — Отпусти!       — После вас, светлый княже!       Под спиной ощущалась уже не земля — мягкий мокрый песок. Журчание воды вдруг стало практически оглушительным: Андрей, выдохнувшись и позволив Мише себя поймать, вдруг осознал, что в своей шуточной борьбе они докатились до самого берега реки. Дышать стало легче, Горшенёв отпустил его горло, оперевшись руками по обе стороны от его головы и нависнув над ним, будто пёс над своей добычей.       Странно, но Андрей вовсе не испытывал дискомфорта от того, что его вот таким абсолютно бессовестным образом прижали к грязному речному песку. Он расслабился, откидывая голову и улыбаясь: пусть Миша сидел прямо на нём, довольно ухмыляясь, но разве это делало ситуацию хуже? Пусть сидит, сколько ему вздумается.       — Удобно тебе из дворянина стул делать?       — Крайне удобно, светлый княже. Видать, хорошо вас кормили в городе, раз так мягко... Чего раскраснелись? Никак, устали за столь короткое время?       "И это тоже," — подумалось Андрею, хотя большей причиной для румянца, разгулявшегося по щекам, был сам Миша. Кто бы во всём белом свете мог бы безнаказанно повалить его, сына Сергея Князева, на землю, оседлать, словно коня дикого, и вот так вот разглядывать сверху вниз?       Раньше Андрей бы сказал, что такого человека нет ни в одном уголке их владений. Сейчас же бесстыжие карие глаза Миши Горшенёва поблёскивали смешливо, точно подсказывая ему ответ на незаданный вопрос, и Князев пребывал в самых смешанных чувствах относительно того, стоит ли ему вообще такое позволять.       "Что бы сказал отец?.."       Отец, пожалуй, приказал бы Горшенёва высечь за такие вольности, да сослать куда подальше, с разрешением застрелить или зарубить, как только он попадётся кому бы то ни было на глаза. Но мог ли это себе позволить Андрей, обещавший самому себе стать лучше, чем был отец?       Да и хотел ли он сгонять с себя Мишу, который, устроившись на его бёдрах, почему-то ощущался так правильно, нужно, будто бы всё андреево существование вело его именно к этому моменту...       — Костёр бы развести, да и заночевать тут, — слова сами собой сорвались с его губ, как только мысли зашли в совсем уже неподобающее русло. Нет, нельзя ни о чём подобном думать! Никак, свежий воздух ему голову вскружил, затуманил разум, вот и лезет в голову дьявол его пойми что.       Миша согласно кивнул и скатился на песок, тут же вскакивая на ноги и обещая принести чего-нибудь для костра с небольшого холма, окутанного мягкими травами, точно большим шерстяным одеялом.       Андрей сел на колени, зачерпнул обеими ладонями прохладную речную воду и плеснул себе на лицо, надеясь, что когда Горшенёв вернётся, его щёки перестанут так пылать, а ненужные мысли выветрятся из головы.       С холма, куда ушёл Миша, вдруг раздался звонкий вой, чем-то похожий на волчий. Обернувшись туда, Князев замер и не сразу понял, что приоткрыл рот, любуясь: серебристо-молочный свет полной луны высветил худое полуобнажённое тело раскинувшего руки и задравшего голову к небу Миши, точно бросавшего вызов всему миру.       — Чего пялитесь, светлый княже?       — Н-не пялюсь я! На кой рубаху снял?       — Так тепло же! Да и перед сном не грех и окунуться, а? Не знаю уж, как часто вы, городские дворяне, баню топите, а я не могу не нырнуть в воду хоть ненадолго!       Фыркнув, Миша почти кубарем скатился с холма, каким-то чудом не растеряв охапку дров и маленький свёрток, из которого выкатилось огниво и маленькая коробочка с трутом.       — Ну так чего, княже? Не откажете грязному оборванцу из деревни искупаться под луной?