Князь и конюх

      Прошла пара недель.       Лесник по прозвищу Череп оказался вовсе не таким жутким, как показалось Андрею изначально: несмотря на то, что Миша по дороге к его сторожке травил байки и рассказывал всякие ужасы, старик вполне добродушно принял их у себя дома, пригласив дружелюбным жестом на ужин, который был хоть холодным к тому времени, как Горшенёв дотащил Андрея до чащи леса, но ни капли не потерял во вкусе.       Они и правда добирались по реке: после того, что произошло в сараюшке с инструментами у дома старосты, Андрей с трудом мог перевести дыхание, а потому Мише пришлось остановиться с ним на середине реки, где течение было спокойнее, и они просто лежали на спинах, держась за руки и позволяя воде нести их. Впервые Князеву показалось, что река вовсе не такая опасная и страшная, какой была раньше, будто бы приятная усталость во всём теле умиротворяюще действовала на его растревоженное сердце, а близость Миши обещала безопасность, вне зависимости от того, что происходило вокруг.       В первые дни Андрею было откровенно страшно: Череп казался жутким, по большей части молчал, сидя либо в огромном, устланном шкурами кресле в углу самой большой комнаты, либо скрываясь в своей каморке за печкой, куда едва вмещалась странного вида кровать и пара стульев, изредка выходил вечером к ужину, предпочитая, впрочем, не присоединяться к трапезе, а пить чай, втягивая его в себя с хлюпающим звуком, часто курил самокрутки из выращенного возле дома табака, хотя по его взгляду, устремлённому в никуда, иногда казалось, будто это и не табак вовсе, а какая-то иная трава, и каждую ночь, заслышав за окнами волчий вой, со странной улыбкой выходил в лес, пропадая там почти до утра. Сам он объяснял это тем, что с лесными животными он знаком с детства, и может по звуку понять, с каким настроением говорит тот или иной зверь: в частности, волков тот всегда звал своими друзьями, и утверждал, что они приходят к нему перекусить, и это вполне сходилось с тем, что выходил из дома он с огромной миской свежего мяса. Откуда старик это мясо брал, Андрей решил не уточнять, но богатая фантазия мигом припомнила ему жуткий купальский лес, восставших мертвецов и животных-оборотней, и поначалу Князев был почти уверен, что лесник кормит волков человечиной.       Однако вскоре Череп, казалось, пообвыкся с тем, что в его одиноком жилище поселились двое мальчишек, начал чаще заговаривать первым, расспрашивая Андрея и про его жизнь среди знати, и про то, каково ему пришлось поначалу в деревне, — Андрей же, перестав видеть в старике угрозу, с удовольствием проводил с ним целые ночи на покосившимся крылечке, кашляя от дыма тлеющей самокрутки и рассказывая ему о жизни княжеского сынка, о том, как безымянную ранее деревню назвал Горшенёвкой, и как Миша помог ему свыкнуться с новой, непривычной ему жизнью. Иногда к ним выходил и сам Миша: поначалу в его взгляде была тревога, будто бы он переживал, не произошло ли что с Андреем, но спустя пару ночей он лишь мягко ворчал, что одному спать холодно и неуютно, и присаживался рядом, а иногда и засыпал у Андрея на плече или на коленях, посапывая и что-то бурча сквозь сон.       Как ни странно, но лучшую идею, как отвадить Сергея Князева от деревни, чтобы он не слишком долго задерживался там, разыскивая сына, подал тоже Череп, сам того не зная: в одну из таких ночей, когда все трое сидели на крыльце, запивая горячее, только с костра, мясо, изжаренное с ароматными лесными травами, придававшими ему неповторимый вкус, и запивая его холодным квасом, который передал с вечера мастерски ограбивший старосту Поручик, принёсший последние новости, лесник завёл разговор о деревенских легендах. В его рассказах — о старом проклятом доме в том месте, где лес узким клином рассекает поле, почти вплотную подходя к деревне, где живут призраки, о медведе-оборотне, тиранящим всех, кто подойдёт слишком близко к его логову, проклятом упрямым и знатно надравшимся колдуном, обезглавленного мужика, чья голова после казни ожила и стала кататься по деревне ночами, стучаться в дома и нападать на их обитателей, и о многих других страшилках, какие рассказывают взрослые детям у костра, — Миша углядел отличные идеи, как, воспользовавшись суевериями деревенских, навести страху на князя и его дружинников, и в ту же ночь был продуман план, как заманить Князева-старшего в ловушку.       На правах старшего, однако, Череп мягко велел им обоим сначала отдохнуть вдоволь, побыть вместе, напившись свободы сполна: взгляд старика, когда он видел, Андрей с Мишей таились в выделенной им комнатке, просто лёжа рядом и утыкаясь друг в друга носами, был полон неизбывной тоски, смешанной с болезненной теплотой и нежностью, и Князев предположил, что тот понимает их куда лучше, чем могло показаться на первый взгляд.       Лесник пообещал, что придёт им на помощь, если потребуется, и даже познакомил их с волками, пришедшими среди ночи под окна: стая оказалась крайне приветливой, а вожак даже перевернулся на спину, позволив Черепу себя погладить и почесать живот. Рядом с волчьей стаей старик моментально изменился, будто бы за маской, за обожжённой кожей вдруг проступил совсем молодой парень, и к каждому зверю лесник обращался, как к маленькому ребёнку, с любовью и теплом. В ту ночь Череп был особенно разговорчивым, и с удовольствием поведал, как гигантского чёрного волка, вожака стаи, совсем юным волчонком нашёл в лесу и вырастил, как родного сына, а после вернул его сородичам, понемногу приучая их к себе и волчонка к ним. Со временем неловкий игривый подросток вырос в настоящего лесного князя, — роль царя, всё же, отдавалась медведю, — завёл собственную стаю и даже приводил к леснику свою волчицу и волчат.       — А не опасно их прикармливать? — поинтересовался Миша, делая большой глоток тёплого чая. — Сашка говорил, что диких лучше не кормить, сами охотиться разучатся.       — Сашка твой страшнее дворового пса зверя не видывал, — глухо рассмеялся лесник. — Думаешь, откуда у меня, хромого обгоревшего старика, то оленина, то кабанятина водится? Сам, что ли, охочусь? Как бы не так! Волки меня, видишь ли, за своего считают, Чёрный приучил. Я делюсь с ними своей едой, и они мне отвечают тем же. Я, бывает, по весне нянчу их волчат, так что...       — Думаешь, они будут нянчиться с нами? — Андрей, фыркнув смешливо, чуть не поперхнулся чаем. — Как ты с их детьми?       — Вы для них слишком... — хмыкнув, Череп неопределённо повёл плечом: на его собственном языке жестов это обозначало, как успел выучить Князев, что-то среднее между "да кому вы нужны" и "достаточно взрослые, чтобы охотиться самостоятельно". — Так что присмотреть-то присмотрят, но на особую помощь не рассчитывайте. Но завтра с утра чтобы я вас тут не видел! Развлекайтесь, щенята, вон, на луг сходите, что ли! Не дело молодым да резвым рядом со старым псом чахнуть!       В этом, как оказалось, и был весь лесник: на вид страшный и нелюдимый, в первую очередь он заботился о тех, кто был рядом с ним, и уже потом думал о себе, не считая себя достаточно значимым, чтобы ставить собственный интерес на первое место. В этом, думалось Андрею, он был очень похож на Мишу, и даже закралось как-то раз подозрение, не родственники ли они друг другу: впрочем, в ответ на высказанные им догадки Горшенёв только рассмеялся, а Череп, хоть и сказал, что был бы рад, если бы Миша был его родной кровью, упомянул, что сына у него никогда не было, зато была дочка Сашенька, которая была бы очень похожа на Мишку характером. После этого старик помрачнел и затих на всю ночь, не реагируя ни на какие попытки его разговорить, и Андрей предпочёл больше не затрагивать столь болезненную для него тему.       На следующий день, не утром, правда, а ближе к вечеру, они действительно ушли из сторожки, собираясь просто разведать мир, окружающий приютивший их лес, но буквально полчаса спустя, когда они пробирались через заросли дикой малины, в которые впихнулись по собственной глупости и на чистом упрямстве решили не поворачивать обратно, а переть напролом, Мише взбрело в голову внезапно поиграть в догонялки, и он, коснувшись андреева плеча с хитрой улыбкой, завопил на всю округу "догоняй!" и рванулся прочь, вырываясь из кустов и сминая босыми ногами травяной ковёр, расстелившийся под ногами, словно мягкое одеяло, как только кончился лес. Князев, тут же зацепившись за возможность подурковать, словно малолетний ребёнок, кинулся следом, оставляя за спиной и малину, знатно помятую ими обоими, и стену деревьев, устремляющихся ветвями к самому небу.       Миша слегка замедлился, точно опасаясь, что длинная трава оплетёт его ноги, и Андрей одним большим прыжком нагнал его, напрыгнул со спины, роняя на землю и сжимая в объятиях, и вот они уже покатились по мягкой траве, хохоча, хватаясь друг за друга и не обращая внимания на то, что отдельные веточки и травинки путались в их волосах, а луговые ягоды размазывались по рубахам и голым ногам, оставляя следы красноватого сладкого сока.       Наконец они остановились, переводя дух и глядя друг на друга. Что-то кололо в ногу, намекая сменить положение, но Андрей, улёгшийся к Мише на грудь, не обращал на это никакого внимания: всё, что его заботило — счастливая физиономия Горшенёва перед глазами, его улыбка, не теряющая своей обаятельности из-за отсутствующих зубов совершенно, сверкающие счастьем глаза и отросшие слегка за последнее время волосы, в которые так приятно было вплетать пальцы, чуть наклоняя к себе Мишу для лёгкого поцелуя в те ночи, когда лесник уходил спать раньше них обоих.       — Ты весь в соке, — мягко промурлыкал Миша, подушечкой большого пальца стирая со щеки Андрея помятую ягоду. — Знаешь, что это?       — Понятия не имею, — абсолютно искренне отозвался Андрей, скатываясь с Горшенёва на мягкую траву и прижимаясь к нему плечом.       — Наши её полуденицей зовут, — Миша чуть привстал на локте, явно довольный тем, что может Князева удивить. — Ну, молодые. А старики княженикой прозвали, будто бы светлые князья наши столь же лицом красны, как и эта ягода. Не знаю, как остальные... — он улыбнулся шире, склоняясь к андрееву лицу и почти касаясь губами кончика носа. — ...а ты так точно раскраснелся, что те ягодки.       — Сам дурак, — ласково огрызнулся Андрей, отводя взгляд: он и сам чувствовал, что щёки у него горят не то от долгого бега, не то от смущения, но слова Миши отдельно согрели сердце, и он бы соврал самому себе, если бы сказал, что всё лицо не вспыхнуло ещё сильнее от такой щемящей любви в его голосе.       Они разбили лагерь там же, где лежали, устав от урагана эмоций, закружившего их в этот день: когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, а луна осветила луг своим нежным, перламутровым светом, Андрей уже спал, свернувшись клубком и не замечая ничего вокруг. Миша сам вызвался следить за костром, но больше его занимало разглядывание спящего Князева, едва заметно улыбающегося во сне.       Разбудило Андрея горячее дыхание и фырканье ему прямо на ухо: разлепив с трудом глаза, он сел на месте и с удивлением заметил, что вокруг них, не обращая внимания на ещё горящий костёр, бродят, словно призраки, появляющиеся из тумана, окутавшего луг, дикие лошади, мерно щиплющие травку, а рядом с ним, устроившись так, будто не было вокруг места уютнее, похрапывал во сне маленький, будто бы недавно родившийся жеребёнок. Его тёмная, густая, коричневато-серая шерсть была тёплой и мягкой и чем-то отдалённо напоминала собачью, и судя по тому, как он спокойно спал, не обращая внимания ни на что вокруг, было вполне очевидно, что мама малыша бродит где-то в табуне.       — Тише, тише... Ну вот, ты разбудила пресветлого княже, сейчас встанет и бурчать будет, — ласковый шёпот Миши заставил Андрея оторвать взгляд от спящего жеребёнка: Горшенёв стоял рядом с красивой светло-серой кобылой, настороженно вскинувшей голову и не отрывающей взгляда от Князева. Сам Андрей не посмел бы подойти близко к столь напряжённой лошади, да и вид её копыта, бьющего оземь и взрывающего землю, его не сильно радовал, но вот Миша, казалось, вовсе не испытывал никакого страха, да ещё и поглаживал кобылу по шее, призывая успокоиться и не нервничать. — Не тронет он твоего дурака, всё хорошо.       — Что произошло, пока я спал? — сонно протянул Андрей, стараясь одновременно следить за настороженной кобылой и спящим рядышком жеребёнком.       — Ну, как тебе сказать... — хмыкнув, Миша аккуратно коснулся лбом плеча лошади и подошёл к Князеву ближе, присаживаясь рядом. Серая переступила ногами и будто бы расслабилась, щипля травку, но Андрей готов был поклясться, что она прислушивается и приглядывается ко всему, что происходит возле её малыша, и готова в любой момент встать на его защиту. — Как только ты заснул, табун пришёл попастись, и надо же было такому случиться, чтобы с ним была только-только ожеребившаяся кобыла, причём — какое совпадение! — она и вела табун. И... Рядом с тобой дрыхнет её малыш, решивший, что под боком у совершенно чужого мальчишки ему куда безопаснее, чем с родной мамкой, представляешь?       Андрей, откровенно говоря, не представлял, но и делать что-то с сопящим на траве жеребёнком, появившимся на свет только вчера, тоже не собирался. В конце концов, если ему так нравится, то к чему мешать мирно спящему малышу?       — Если хочешь, я посижу с костром, — сонно улыбнулся он, кивая на луну на небе: судя по её положению, до утра было ещё далеко.       — Досыпай лучше, — захихикал Миша. — Нехорошо будет, если это чудовище копытное останется без тёплой подушки.       Не сдержав смешливого фырканья, Андрей со вздохом улёгся на место: жеребёнок зафыркал в тон ему и перевернулся на другой бок, укладывая на Князева тяжёлую голову и устремляя на него взгляд огромных влажных глаз, одного тёмно-карего, как дно лесного озера, и одного голубого, словно ледяные шапки гор. Поморгав немного, малыш снова прикрыл глаза и снова заснул, явно не задумываясь о том, что Андрей не был частью его табуна.       Согретый нежной улыбкой Миши, Князев и сам закрыл глаза, улыбаясь в ответ. В окружении табуна почему-то стало спокойно и уютно: если появится кто-то, желающий зла, дикие лошади почуют его раньше, чем тот успеет подобраться достаточно близко, и своим волнением предупредят их с Мишей, а значит, они уйдут под прикрытием конских спин.       Волноваться было не о чем, и Андрей позволил мягкому одеялу сна снова его накрыть с головой, увлекая вдаль по серебрящейся реке сновидений, будто сотканной из лунного света.