Глава 27.
18 июля 2023 г., 20:33
Вечер, когда Миша с Андреем вернулись в сторожку, начался с разочарований.
— Всё бы хорошо, да только снесли его давно, — вздохнул Череп, когда Миша пересказал ему свой план: заманить Сергея Князева в тот самый дом, где, по слухам, обитает призрак его владельца, замёрзшего насмерть и неупокоенного, и изобразить всё так, будто бы Миша и есть этот самый призрак. — Дом этот. Я ж не знал, что вы, дуралеи, на полном серьёзе собрались самого князя пугать, когда язык развязывал!
Миша, обиженно фыркнув, убрался на чердак, и оттуда вскоре послышалось сопение мирно спящего человека. Андрей даже не обиделся: в конце концов, Горшенёв действительно рассчитывал на то, что его задумка сработает, и что сейчас сон будет лучшим лекарством, которое поможет ему расстраиваться чуть меньше. Князев привычно устроился на крыльце, дыша свежим ночным воздухом. Тёплый ветерок, мчавшийся над поверхностью земли, приносил с окраин леса запахи луговых цветов, едва уловимый аромат речной воды и пение каких-то пичужек, будто бы затеявших спор о том, кто из них громче да звонче споёт.
Думать об отце не хотелось, но дурные мысли будто сами собой пробирались в голову. Вспоминалось детство, казавшееся сейчас беззаботным и радостным, хотя даже так, сквозь пелену времени, Андрей понимал, с каким трудом ему тогда удавалось чувствовать себя счастливым. Каждое мгновение радости будто бы приходилось отвоёвывать у властного отца, считавшего развлечения бездумной тратой времени, и за каждый лишний момент, проведённый вдали от него, приходилось платить часами и днями в тоскливом ожидании, когда же отец всё же вспомнит о его существовании.
И всё же.... Пожалуй, Андрей предпочёл бы даже такое общение тому, что получил сейчас. Пусть бы отец игнорировал его присутствие где-то рядом, пусть бы отворачивался от детских слёз и мольбы, пусть бы срывался только на нём, но не угрожал ни его друзьям, ни Агате! А ведь чем дольше Андрей оставался в деревне, тем большее количество её жителей рисковали своими жизнями, сами того не зная, просто из-за своего знакомства с ним, дураком.
Шум за спиной отвлёк от грустных мыслей: Череп спускался по чердачной лестнице, — Андрей бы не удивился, узнав, что он наведывался к Мише, чтобы укутать его в продранное давным-давно одеяло, — и глаза его были полны грусти.
— Нелёгкое дело Мишаня затеял, — проговорил лесник, присаживаясь рядом на ступеньки. — Любит тебя сильно, но как бы не сгубили его эти планы...
— Я не позволю, — тихо, но твёрдо откликнулся Андрей. Пожав плечами, старик затянулся самокруткой, и к аромату ночных цветов примешался острый, соломенный запах тлеющего табака. — Скорее, сам погибну, но не позволю Мишке пострадать.
— Слышал я уже такое, — Череп хрипло закашлялся, и Андрей покосился на него встревоженно, пока не понял, что тот просто смеётся. — От отца твоего и слышал. Давно, правда... Вы, Князевы, всё думаете, что запасных жизней у вас, что у кошек, восемь штук, лезете наперёд батьки в пекло, рискуете своей головой почём зря, а ни к чему хорошему это не приводит...
— Ты знал моего отца? — перебил его Андрей, будто бы ничего другого из его слов и не услышал. — Он и правда был здесь? Правда познакомился с мамой на этих же полях?
— И правда был таким же треплом, как и ты, — фыркнул лесник, растрёпывая светлые князевские волосы. — Такой же светловолосый обалдуй, сверкающий на всех своими синими глазами и уверенный в собственной неотразимости. И дружок у него был под стать...
Андрей буквально впился в глаза Черепа голодным, жадным взглядом, будто надеялся заглянуть ему в мысли и прочитать там всё, что старик знает о его отце, и лесник, вздохнув и, видимо, поняв, что просто так теперь уже парень от него не отстанет, начал рассказ.
***
Когда-то давно в Горшенёвку, тогда ещё не имевшую собственного имени, приехал Сергей Князев, которого тогда ещё, впрочем, звали просто Серёжкой, отец сослал его на дальние границы своего княжества набираться опыта. В деревне тогда молодёжи не было почти: только уличный мальчишка по кличке Горшок, — говорят, приёмный папаша, алкоголик, пропивший родной дом, его в горшке ночном нашёл, кто-то выкинул, никому не нужного, — воспитанный не то дикой природой, не то всей деревней разом, да Сивер, чаще отзывавшийся на уменьшительно-ласкательное Сиверка, мальчик постарше, бежавший в своё время с родителями от войны, обоюдоострым клинком вспоровшей все северные княжества. Трое мальчишек быстро сдружились: не было никого в деревне, кто в их дружбе бы усомнился, пусть даже княжич Сергей жил в старостином доме, Горшок обитал везде, откуда не турнут, а Сиверка с родителями обосновался в старинном доме посреди леса, где ни людей, ни деревенских собак не было. Вскоре, впрочем, в безымянную далёкую деревню прибыли новые жильцы: большинство из них бежали от войны, как и отец и мать Сиверки, а потому довольно довольно быстро переселенцы сдружились и завели общее хозяйство. Среди них было и трое девчонок-сестёр, приёмных дочерей старухи-травницы: Танюшка, Васька да Наденька. В шутку их в деревне прозвали Триглавами, по имени древнего бога. Тот, по поверьям, воплощал как три стихии, — водную, воздушную и земную, — так и три ипостаси жизни — творение, гибель и сохранение. Так и трое названных сестёр, будучи будто бы одним целым, разнились совершенно: Танюшка, старшая самая, больше тянулась к земле, к травам разным, к исцелению людей вокруг, Васька всё от воды не отходила, вытащить её из реки было просто невозможно, пела да стихи писала, а Наденька, младшая из троих, тоненькая, стройная, воздушная, будто бы полупрозрачная, будто ни к чему особо и не тянулась, да только приглянулся ей Сергей, князев сын, и сёстры её названные заподозрили, что не к добру это. Чуть позже и сам Князев стал отвечать юной красавице взаимностью, подозрительность сестёр понемногу развеялась, да и к тому времени и сами они уже присмотрелись к его друзьям: Танюшке-травнице по сердцу пришёлся Горшок, — да и тот был не против внимания от умной и серьёзной девушки, — а Васька не устояла перед Сиверкой и его умением обращаться с животными, которые шли к нему, будто бы к своему собрату. Они дружили на равных: никто из них не был главнее, будто единым организмом шестеро ребят принимали решения о том, чем заняться сегодня, что сделать завтра, на каком берегу реки строить шалаш и будут ли они бегать наперегонки до пастбища и обратно. Их будто бы не волновало ничего, кроме собственной молодости, свободы и счастья. Их родителям казалось, что так будет всегда: не мог же внезапно полный соков молодой дубок зачахнуть, согнуться и упасть, навсегда склонив голову? Не мог же годовалый волчонок в одно мгновение поседеть, осунуться и пасть без движения, задыхаясь от старческой немощи? Нет, дубок будет расти, крепнуть и набираться сил, чтобы раскинуть свои ветви высоко, выше всех лесных деревьев, а юный волчонок, отъевшись в сытое лето, через несколько лет станет матёрым зверем, вожаком своей собственной стаи, которую поведёт за собой сквозь любые голода и морозы. Шло время. Девочки взрослели, хорошели на глазах, парни вытягивались, крепчали, и вскоре уже по деревне поползли слухи, что из детской дружбы выросли настоящие крепкие чувства. Вскоре Ваську с Сиверкой там же в деревне и обвенчали, Танюшка дала обет безбрачия, — что, впрочем, совершенно не мешало ей и её приёмной матери взять бродягу-Горшка в свой дом, как родного, — а Сергей с Наденькой всё вокруг друг друга ходили, присматривались, пока не решили наконец венчаться в городе, чтобы по одобрению сергеева отца. С Наденькой, чтобы не случилось чего, решено было отправить Горшка: тот был настолько предан своей возлюбленной, что сестру её названную считал своей родной, и присмотрел бы за ней в большом, незнакомом городе, без лишних вопросов. Сергей клялся, что скорее сам сгинет, чем позволит пострадать своим близким, что будет защищать их ценой своей жизни, и казалось, что нет на свете человека благороднее, чем молодой княжич, а потому никто не волновался, когда карета Князевых унесла с собой и Наденьку, и Горшка. Несколько лет о них никто ничего не слышал. Доходили слухи, правда, что, якобы, Горшок в городе обучился бороды стричь и прижился там, — Танюшка, к тому времени ставшая уже настоящей травницей Татьяной, правда, всё равно ждала его возвращения, уверенная, что он её ни за что бы не оставил, — а Наденька, точнее, уже Надежда Князева, отреклась от своих деревенских корней. Пожалуй, если бы однажды ночью Васька-лесничая не вышла в тёмную чащу, заслышав слишком встревоженный волчий вой, никто бы и не узнал, что полумёртвый Горшок пытался доползти до своей деревни, бледный, избитый, израненный, состарившийся, будто год за десять шёл, с проседью в волосах — но живой, горящий отчаянным желанием умереть дома. Татьяна, прознавшая про то от Сиверки, не раздумывая ни секунды, сорвалась в лес, чтобы только выходить любимого, не позволить ему испустить свой последний вздох в одиночестве. Неделю он не вставал с кровати, а травница, словно кошка, выхаживающая своего котёнка, не отходила от него ни на шаг, даже спать ложилась рядом, расстилая себе на полу медвежью шкуру, служившую Сиверке с Васькой ковром. Только когда мертвенная бледность сошла с его лица, а в глазах вновь появилась едва заметная искорка внутреннего пламени, Горшок рассказал, что произошло. Что отец сергеев умер вскоре после того, как сын его с Наденькой обвенчался, что напуганная самостоятельной жизнью Наденька просила его не уезжать, не возвращаться в деревню, не бросать её одну. Что девушка всё чаще проводила время у него в доме, полупрозрачной тенью скрываясь по углам, когда сам Горшок, обучившись цирюльническому делу, брил бороды мужикам да стриг косы девкам, а Сергею в голову взбрело, что его некогда лучший друг жену его сманивает да соблазняет, пока сам он занят княжескими делами, и что рано или поздно Горшок его с престола княжеского столкнёт, вонзив нож в спину. Что Князев, окружив себя верными цепными псами, что звались личной дружиной, дошёл до того в своей паранойе, что в каждом, даже самом близком человеке, видел предателя, и Наденька, светлая и открытая всем вокруг Наденька всё чаще опускала голову, не говоря ни слова, терпела побои и оскорбления, понемногу лишаясь собственной воли. Любила настолько, что готова была до последнего надеяться, согласно своему имени, на то, что её милый Серёжа рано или поздно снова станет тем добрым и ласковым парнем, которого она однажды встретила. Не стал. Задавил до последнего, пока "я тебя люблю" не превратилось в "я тебя боюсь", и пока не натравил своих дружинников на Горшка, из-за чего тот вынужден был бежать, защищая свою жизнь лишь опасной бритвой да собственным умением выживать на улицах, что, впрочем, не сильно ему помогало. Он пытался задержаться в деревнях, умоляя о пристанище и о возможности хотя бы обработать раны — но единственные две девушки, Маруся да Дарья, привечавшие его, поплатились за то своими домами, благо, жизни уберегли. Поймали его почти на границе леса. Повезло, что умело мёртвым прикинулся: только избили, плюнули в лицо и ушли, оставив умирать, как пса бешеного. Выжил. Назло всему выжил, отстроил дом в лесу, возле пруда и поляны ночных фиалок, перевёз туда Татьяну со всем её нехитрым скарбом, чтобы та была ближе к её любимым травам. Сиверке с Васькой помогал, сколько мог, чтобы только отблагодарить за то, что они нашли его и жизнь спасали наравне с Татьяной. В Юрьев день они с Татьяной обменялись сплетёнными из незабудок кольцами, и от того, сколько горести принесло им обоим знакомство с Сергеем Князевым, назвались Горшенёвыми, а по дню, когда их союз одобрил сам лес, Горшок назвался Юрием...***
— ...с тех пор много воды утекло, — вздохнул Череп, и голос его дрожал, будто от слёз. — И Горшок с Татьяной умерли, и Васёнка на тот свет ушла, и Сергей вырос и собственным сыном обзавёлся, а каждый раз, как вспоминаю — будто сам себя ножом по сердцу режу. — Прости, — виновато опустив голову, Андрей отпил остывший чай, не зная, что ещё сказать. Он ожидал, что правда о прошлом его отца будет болезненной, но и не подозревал, насколько. — Я... Я не стану таким, как мой отец. И Мишка из-за меня страдать не будет. — Иди-ка ты спать, княжич, — лесник будто бы не услышал его слов, кивая Андрею куда-то наверх, на чердак с открытым окном. — Тебе нужно отдохнуть... А я пойду, прогуляюсь немного. Понимая, что старику нужно побыть наедине с собой, Князев тихонько поднялся на чердак, стараясь не скрипнуть ни единой ступенькой, и, почти беззвучно раздевшись, нырнул под одеяло к Мише под бок. Тот засопел, заворочался, но глаза не открыл, хотя у Андрея сердце защемило: вся подушка была мокрая от слёз, а когда он коснулся губами мишиного плеча, пытаясь хоть как-то высказать всё то, что пчелиным роем металось в голове, то почувствовал, как он дрожит. Не спал. Слышал каждое слово. — Я люблю тебя, — прошептал он едва слышно, утыкаясь носом в тёмную макушку. — Ты никогда не будешь страдать из-за меня, Миш, я обещаю. И на долю секунды Князеву показалось, что тот едва заметно кивнул, принимая его обещание.
