Князь и конюх

      Холодный ветер слегка привёл его в себя. С удивлением Андрей сообразил, что отключился на несколько минут, точно его тело и разум сами собой приняли решение, что ему необходимо отдохнуть, и что сознательно он точно не позволит себе хоть несколько секунд провести без движения.       Он перевёл взгляд на нож, который, оказывается, всё ещё сжимал в пальцах: тот казался чистым, даже не ржавым, хотя, казалось бы, после долгого пребывания в плоти медведя-оборотня — почему его не было видно в шее самого Охотника? — он должен был хоть как-то измениться. Интересно, сможет ли он ещё пригодиться? И что такое этот новый Себастьян? Просто дух? Или что-то большее? Андрея передёрнуло при мысли о том, что, возможно, он только что столкнулся с воскресшим мертвецом, которого вернуть в могилу может только тот, кто его призвал...       — Это всё бред, — выдохнул он, и звук собственного голоса придал ему смелости. — Нечисть пытается запугать меня и не пустить к Мише, вот и всё.       Хотелось крикнуть во весь голос, разрушить вязкую, тягучую, плотную, словно кисель, тишину, повисшую в лесу, но что-то подсказывало ему, что лучше не сообщать всем вокруг, где именно он находится.       Да и собственное смелое "вот и всё", в общем-то, никоим образом не умаляло того, что он только что выжил исключительно благодаря нешуточному везению и тому, что Охотник по какой-то причине решил его не добивать. Играет с ним? Хочет дождаться, когда Андрей сам умрёт от страха? Есть ли в принципе у Князева хоть малейший шанс выбраться из этого кошмара?                                                 ...иди...                                                                                     ...найди свою судьбу...                                                             ...он ждёт...                                                                                                                                                 ...он ждёт!...                                                                                                 ...ждёт тебя!...                                                             ...сырнички...       Голоса кружили вокруг: поначалу бесплотные и робкие, но понемногу становившиеся всё более уверенными по мере того, как Андрей брёл всё дальше и дальше в лес, полагаясь на свою интуицию и уверенность в том, что сердце точно приведёт его к Горшенёву. В какой-то момент голоса даже начали обретать видимую форму, обращаясь в крошечные молочно-белые огоньки, посвёркивавшие, словно уменьшенные звёзды, и Князев грустно улыбнулся, услышав последний шёпоток от огонька, устроившегося у него на плече. Если Охотник был прав, и это голоса тех, кто погиб в лесу в купальскую ночь, то, похоже, это был совсем ещё малыш.       — Князь!       А вот это уже точно не принадлежало ни одному огоньку вокруг. Показалось? Голос этот был Андрею настолько родным, что от одного только слова сердце чуть не остановилось, а потом будто припустило с удвоенной скоростью. А значит, это вполне могло ему лишь померещиться.       — Андрей, блять!       Нет! Миша! Живой! Зовёт его!       Но можно ли было доверять своему слуху? Не происки ли это нечисти, вышедшей на его след?       — Андрюх, ё-моё, я где?       "Миша ли?"       Ну да, точно, вот он, бредёт между деревьев, распихивая кусты перед собой и пошатываясь, словно пьяный. Андрей невольно залюбовался тем, как тот умудряется идти по постоянно меняющемуся лесу, практически не спотыкаясь.       — Миш?..       Тот вздрогнул, вскинулся, словно дикий зверь, насторожился, прислушиваясь к каждому звуку, — или только к андрееву голосу? — нерешительно качнулся в его сторону, будто проверяя, не позовут ли его снова. Князева скрывала тень леса: возможно, именно поэтому Миша до сих пор его не разглядел и не понял, что он уже здесь, совсем рядом, вот-вот его спасёт и всё тут же станет хорошо, они будут вместе, найдут цветок папоротника и вернутся к друзьям победителями!       — Миш, я здесь!       Они метнулись друг к другу одновременно, одновременно же попали под прямой луч света — и остановились, замерли, недоверчиво вглядываясь в лица друг друга, узнавая и не узнавая одновременно.       Миша будто резко повзрослел — если не сказать постарел, — и сейчас выглядел ровесником Князева-старшего. Вместо привычной грязно-белой рубахи на нём была облегающая одежда, отдалённо напоминавшая поддоспешник, и странные, будто бы из тонкой кожи, начищенной до блеска, сшитые штаны. Но это будто бы всё ещё был он: Андрей узнавал тёмные, живые глаза, сверкающие в них искорки чего-то недоступного простым людям, он всё так же слегка наклонял голову, точно вслушиваясь в какой-то отдалённый звук, и всё же...       — Ты не Миша, — почти обиженно выдохнул Андрей.       — А ты не Князь, — в тон ему отозвался этот странный не-Миша, но, казалось, в голосе его всё же были нотки смеха. — Но похож. На мелкого Князя, в смысле. Я уже помер, да?       Это предположение болезненно ударило в самое сердце, заставив Андрея поморщиться.       — Не дождёшься! Ещё не хватало, чтобы мой лучший друг просто так помер!       — А чё я тогда в лесу делаю? Только что ж в больничке валялся, как парни меня после концерта оттащили...       Не-Миша нахмурился, глядя Князеву в глаза, и тот почувствовал, как по телу его прошла дрожь. Он не понимал половины из того, что слышал, всё больше убеждался, что сходит с ума, что нечисть морочит ему голову, заставляя видеть и слышать бессмыслицу какую-то, и в то же время... В то же время ему хотелось кинуться к не-Мише на шею, обнять его до боли, прижать к себе, почувствовать, как в его теле бьётся сердце, запустить пятерню в волосы и ощутить под пальцами мягкие, длинные пряди, знать, что Миша живой, здоровый, не лежит мёртвым и одиноким телом под каким-то деревом.       Если бы только это был Миша.       Если бы только Андрей мог с уверенностью сказать, кого перед собой видит, настоящего человека или лишь призрака, сотканного лесом из его мыслей, опасений и предположений.       — Ты говоришь странные вещи, но кажешься мне родным, — проговорил нехотя Князев. Не-Миша кивнул.       — Странно, — улыбнулся он. — Я готов был поклясться, что твой голос — это голос Андрюхи, понимаешь, да?       — Я и правда Андрей. А ты...       — Я и правда Миша. Миха Горшенёв. Ну, Горшок...       — Никогда не слышал ни о ком с таким прозвищем.       Не глядя друг на друга, они двинулись мимо деревьев, идя наугад. Это должно было пугать до смерти — но почему-то наоборот успокаивало. Андрею казалось, будто он идёт бок о бок со странным отражением этого мира, и всё в его голове, привыкшей к размеренному и спокойному течению жизни, противилось этой странной, тревожной мысли, однако... Если магия купальской ночи могла вернуть к жизни Охотника-оборотня, почему бы ей не было подвластно столкнуть два мира? Никогда Андрей не задумывался над возможностью существования некой обратной стороны того мира, в котором он жил, чего-то вроде отражения, где есть и он сам, только несколько другой, но идущий рядом не-Миша выглядел именно так. Как выглядел бы его родной, любимый Миша, если бы жил в другом мире.       — Средневековье какое-то, — фыркнул тихо не-Миша, оглядываясь вокруг. Андрей и не заметил, как они вышли к какому-то пруду, блёкло отражавшему луну и кроны деревьев. — Как из песен наших...       — Ты был менестрелем? — удивлённо воскликнул Князев, чуть забегая вперёд и заглядывая не-Мише в глаза снизу вверх. — Или шутом?       — Шутом, скорее, — хохотнул он в ответ. — И почему "был"? Я, так-то, не планирую помирать, если я помер. Оживу. Андрюха меня так просто не отпустит...       По его лицу скользнула волна, будто бы он вот-вот собирался раствориться в воздухе, и Андрей почувствовал, как горло перехватывает страхом и болью. Будто лес хотел отобрать у него даже призрачную надежду на то, что Миша жив, будто дразнил этим не-Мишей, только чтобы причинить боль.       "Значит, Сашку с Поручиком лес в купальскую ночь тоже так мучал? Раз даже они не горели желанием вернуться сюда... Что могу сделать я?"       Эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась: Андрей постарался избавиться от неё, чтобы не позволить страху охватить его с ног до головы, не позволить себе примёрзнуть к земле, боясь лишний раз пошевелиться.       Но волна холода, задевшая сердце ледяными когтями, прошлась уже по всему телу, заставив Князева вздрогнуть и подняв все волоски на его теле дыбом. Не-Миша, заметив это, осторожно коснулся его плеча кончиками пальцев, привлекая внимание.       — Я вот-вот исчезну, — проговорил он таким тоном, будто каждый день откуда-то исчезал. — Расскажешь мне про этот сказочный мир? А то чё только Андрюха сочиняет стишки свои...       Князев сглотнул ком, вставший в горле, и кивнул не-Мише на поваленный ствол дерева у самой воды.       Они сели рядом, как старые друзья: не-Миша устало привалился к обломанному пню, который доходил ему до плеча, Андрей устроился у него под боком, отчаянно моргая, чтобы не расплакаться от внезапной тоски, будто бы не своей даже. Прикрыв глаза и вслушиваясь в неровное дыхание рядом, он вздохнул и начал рассказывать обо всём, что приходило ему в голову. О том, как Машу назвали ведьмой, решив, что она прокляла своего возлюбленного, об Охотнике, обернувшемся медведем, заикнулся о собственном детстве, о том, как впервые попал в Горшенёвку и как его встретил здешний Миша, о Сашке и Поручике — показалось даже, что не-Миша усмехнулся, услышав эти имена, — о холодной северной княжне, поклявшейся никому не поклониться, и о собственном отчаянном порыве спасти якобы тонувшего Мишу.       — Агатке бы понравилось... — хрипло прошептал не-Миша: сейчас через его силуэт можно было уже разглядеть пень, обломанными щепками, точно когтями, грозивший небу, и грязный мох, облепивший его со всех сторон. — И Андрюхе тоже...       — Расскажи ему, — выдохнул Андрей, с неизбытной тоской глядя в растворяющиеся в темноте ночи карие глаза. — Всё-всё расскажи.       — Он не станет слушать, — хмыкнул не-Миша. — Разругались мы, понимаешь, да? Вдрызг. И ты вон своего потерял... Походу, обречены мы терять друг друга...       Его взгляд вдруг устремился куда-то вдаль, стал потерянным, будто не-Миша уже видел что-то, недоступное взгляду Андрея, где-то с другой стороны этого мира. Его силуэт в последний раз подёрнулся рябью, как потревоженная гладь воды, и растворился едва заметным дымком.       Князев, вздохнув, хотел было уже подняться на ноги, но что-то на другой стороне пруда привлекло его внимание. Какое-то движение между деревьев, будто бы оттуда к воде пробиралось какое-то дикое животное...       Медведь? Нет, слишком мелким было существо, искавшее проход к пруду, а для Охотника-человека оно двигалось слишком резко и шумно.       — Надеюсь, ты сделаешь выводы из этой встречи, Андрей.       Стоило существу заговорить, как Князев порадовался, что не поднялся с места: звук этого голоса подкосил бы его колени, заставив рухнуть на грязь. Даже врагу он бы не пожелал услышать столько холода и надменности от человека, которого знал с самого детства.       Но Андрей слышал.       Потому что это был его отец.