Князь и конюх

      Много лет назад, когда маленький Миша ложился спать в жаркую июльскую ночь и никак не мог заснуть, мама рассказывала ему сказку. О том, как на Купалу над их безымянной деревней сгущаются тучи, а лес, окружающий их со всех сторон, будто оживает. Становится не просто заросшим деревьями и кустарниками пространством, а Лесом, словно это название обретает отдельный смысл и вес, будто имя какого-то древнего существа. Как древняя магия, пропитывающая его, обращается в сознание, и сознанию этому подвластно проникать в разумы тех, кто по своей или чужой воле оказывается в Лесу, вытягивать оттуда самые мучительные мысли, самые потаённые страхи и обращать их против людей.       И Мише, пробиравшемуся к самому сердцу Леса по грязи и колючим кустам, было жутко. Не за себя, нет, со своими страхами он научился справляться ещё очень давно, когда приходилось выбирать между пьяным отцом, обвиняющим его в пропаже Лёши и уходе жены, и озлобленными деревенскими, требующими у них ответа за неудавшийся в этом году урожай. Тогда мальчишка оказывался меж двух огней, от одного его отделяла дверь избы, от другого — только полоска травы, и любой признак страха стал бы сигналом его слабости. А кто слаб — того можно продавить, запугать, смешать с грязью и не позволить подать голос.       Миша боялся за Андрея, княжеского сына, который ни за что на свете не должен был проходить через все ужасы, что мог вытащить из его головы Лес.       Он даже примерно представлял, что именно могло бы произойти, если бы Князев оказался среди жутких заиндевевших стволов: Лес потянулся бы липкими, холодными щупальцами к его воспоминаниям об отце, об убийстве, совершённом во имя спасения друзей, и Андрею пришлось бы драться с новым, извращённым Лесом Охотником, и держать ответ перед Сергеем Князевым, чьи слова и действия станут ещё больнее и обиднее, чем были на самом деле.       Радовало то, что Горшенёв крайне хорошо умел скрываться от чужих глаз, а значит, никто не мог бы его выследить. Особенно мальчишка, никогда в жизни не выслеживавший дичь и тем более людей.       На всякий случай Миша сделал несколько петель, выходя на свои собственные следы и убеждаясь, что за ним точно никто не идёт, словно заяц, путающий спешащую за ним лису — никто не шёл по его следам, никто не пытался найти его в этом постоянно меняющемся странном месте, и, надо признать, Мишу это радовало.       В конце концов, может быть, если уж Лес впустил его в одиночку, то позволит и до цветущего в самом сердце папоротника дойти?       Он никогда и никому не рассказывал о том, что произошло два года назад, когда его обнаружили без сознания валяющимся на опушке, и даже от себя пытался скрыть своё затаённое, тщательно выбрасываемое из головы желание. Тогда он всё же вошёл в Лес, и почувствовал, как сердце и разум его открываются этой тайной магии, впитывают её в себя, тянутся её навстречу, призывая раствориться в ней, навсегда остаться здесь, в Лесу, никогда больше не возвращаться в деревню, где никто, кроме троих мальчишек, его не примет. Да и вынуждать Сашку, Яху и Поручика терпеть насмешки от старших за то, что они общаются с изгоем...       Лапы Леса, липкие и мерзкие, вцепились в его мысли, повлекли их прочь из головы, будто выворачивая Мишу наизнанку, открывая холодному ветру, тянущему из чащи, его внутренности. Всего несколько мгновений, — Горшенёв, только осознав, что Лес затягивает его в свои сети, моментально попытался вырваться из паутины его магии, — но и этого было достаточно для того, чтобы здравый смысл отключился окончательно, чтобы Миша всего лишь на долю секунды позволил себе забыться, довериться этому странному, пугающему, но столь сладостному желанию отдаться на волю Леса, чтобы эта дикая, никому не подвластная магия захватила его, затопила с головой, забрала всю ответственность, лежащую на его плечах.       И Лесу, кажется, хватило этого безмолвного согласия, беззвучного подтверждения того, что он готов уже сдаться, рухнуть под деревом и позволить мху опутать его тело, укрыть с головой, словно одеялом. В голове у Миши вдруг стало очень легко, словно все его мысли разнесло по дальним уголкам Леса, сердце забилось с новой, дикой силой, а всё тело налилось теплом, будто со всех сторон в его тело хлынула энергия, магия Леса.       Мгновение — и Миша бросился вперёд, ощущая, как изменяется с каждым движением, как его обоняние, зрение, слух, все чувства обостряются до невозможности, превращая его в часть Леса. Сквозь колючие кусты, поросшие мхом, мчался уже не мальчишка, но дикий зверь, волк со встрёпанной, колючей шерстью, готовый разорвать любого, кто рискнёт встать на его пути.       Он вылетел на вершину холма, впиваясь когтями в мягкую землю, наслаждаясь ощущением того, как хрупкие травинки хрустят, ломаясь, под его мощными лапами, и завыл, оглушительно, дико, яростно, словно изливая свою душу луне, которая уже не казалась такой далёкой и жуткой, а будто бы укутывала его своими лучами в сияющее одеяло, подобно любящей, заботливой матери.       Под его лапами простиралось озеро, похожее на наброшенный на лесную поляну кусок переливающейся, мягкой ткани. Такой мягкой, что, кажется, если спрыгнешь, коснёшься лапами этой поверхности — не утонешь, а пробежишь дальше, воя на луну и обещая всем, кто рискнёт его остановить, незавидную судьбу.       Охваченный этим ощущением, Миша, уже не чувствующий себя самим собой, и правда бросился вперёд, рассчитывая промчаться по водной глади, доказать всему, что его окружало, что он — настоящий хозяин леса, которому подвластно всё, даже пройтись по озеру, готовому утопить любого другого.       Он вовсе не ожидал, что за пару прыжков до берега его заднюю лапу пронзит острая, жестокая боль, будто дробящая кости, и он, взвизгнув, рухнет на землю, кидаясь из стороны в сторону и стараясь вырваться из незамеченной ловушки, оказавшейся заржавевшим капканом. Земля разлеталась комьями в стороны из-под его когтей, бешено рвущих мох, но это не приносило никакого результата, лишь всё больше выводило волка из себя, вгоняя в какой-то странный ужас, смешанный с ненавистью к пленившему его капкану.       — Кажется, в мои сети попался редкий и осторожный зверь, — приторно-сладкий, издевающийся голос раздался из-за деревьев. — Я ждал тебя.       Ждал, значит?       Взвыв, волк вскочил на три свободные лапы, бросаясь на мелькнувший между стволом силуэт. Тот лишь хмыкнул, скрываясь дальше в тени, а Миша, потеряв равновесие, рухнул на землю, проезжаясь чувствительным мокрым носом по взрытой его же когтями траве.       Было обидно, но ещё больше — страшно. Кто мог знать, что он обернётся диким зверем? Кто мог подстерегать его в тот самый момент, когда Лес даровал ему волчью шкуру и, кажется, принял его, указав дорогу к тому самому озеру, к которому Миша стремился каждый раз, как ноги его переступали границу из кустов и колючек?       — Попался, Горшенёв.       "Себастьян! Вожак бандитов, чьё тело должно было сгнить в лесу!"       — Наконец-то ты мой, — расхохотался Охотник из-за деревьев, глядя на надрывающегося и бьющегося в капкане волка. — Пока твой дружок слишком занят собой и своими глупыми страхами, я займусь тобой, волчонок... В конце концов, вы оба обвели меня вокруг пальца, и я просто не могу не обратить на это внимания. Видишь ли, княжонок твой, конечно, меня убил, и это обидно. Но ты притворялся дохлым вместо того, чтобы принять свою судьбу, как подобает мужчине. Ты заставил своего дружка рисковать своей жизнью, чтобы спасти тебя. Ты...       Волк лязгнул зубами, недвусмысленно намекая, что случится с Охотником в ту самую секунду, как он позволит себе зазеваться. Он не собирался становиться новым ковриком в его шалаше, ни за что бы не позволил ему забрать свою свободу — а значит, оставалось только драться.       Взгляд его упал на ровную гладь озера. В ней больше не отражалась луна и звёздное небо: нет, теперь там танцевали тени, отдалённо похожие на него самого — в человеческом, разумеется, облике, — и Андрея. Они будто бы находились в каком-то громадном помещении, больше даже, чем княжеские хоромы, — не то чтобы Миша знал, насколько они велики, — больше, чем что бы то ни было из того, что Миша вообще мог себе представить, и всё оно было забито людьми в странных одеждах.       Но главное — там были они. Сашка с Поручиком, Леонтьев, Лёшенька, Машка-ведьма, владычица Севера... Все те, кого Миша отлично знал, с кем виделся совсем недавно!       И Андрей. Совсем рядом, вот, обнимает его за шею, позволяет уткнуться носом в своё плечо, кричит что-то собравшимся вокруг людям, треплет его по волосам. Такой родной, тёплый, готовый, кажется, на что угодно, только бы ему, дураку, было лучше. И в Лес бы кинулся, если б хоть кто-то упомянул, что ему, Мише, здесь что-то угрожает.       Волчья шерсть вдруг встала дыбом: так ведь он сам и упомянул! Сам сказал, что за ним по пятам здесь опасность ходит, а потом, как глупый мальчишка, решил, что светлый княже совершенно точно за ним не пошёл, не выследил!       — О, так ты наконец-то сообразил, — довольно усмехнулся Охотник, подходя ближе, но держась на безопасном расстоянии от острых белоснежных клыков. — Да, твой княжонок здесь. Более того, он на другом берегу озера, позволяет Лесу завести его в смертельную ловушку. Моя же задача — не позволить тебе помешать ему сдохнуть и присоединиться к блуждающим огонькам Леса.       — Кто... ты... — лязгающий, лающий голос вырвался из волчьего горла, и Миша немало удивился тому, что вообще может говорить.       — Я? Орудие Леса, только и всего, — промурлыкал тот. — Тот, кому Лес позволил творить свою месть в обмен на то, что ваши хлипкие душонки достанутся ему. Что вы не выйдете из Леса до утра.       — Что...       — Надеюсь, мамочка тебе рассказывала о том, что Лес в купальскую ночь — это живое существо? — глаза Охотника жутковато сверкнули. Волк, притихнув, кивнул. — Так вот, видишь ли, Лесу нужна жертва. Каждый год он избирает одного человека, которого заманивает к этому самому озеру, чтобы поглотить его душу, чтобы древняя магия продолжала наполнять его. Но иногда эти люди не хотят никуда идти, представляешь? И Лесу нужна помощь. В этот раз древняя магия избрала меня, чтобы привести сюда твою душонку, я ведь так удачно помер в самом сердце Леса! А на тебя и твою мамашу у местных духов ой как много обид...       Волк фыркнул, отворачиваясь. Миша не мог припомнить ни единого раза, когда бы его мать могла прогневать лесных духов, и был почти уверен, что духи, о которых говорил Охотник, непосредственно связаны с одной-единственной ночью в году.       С этой самой купальской ночью.       Не то чтобы хоть что-то стало понятнее, но теперь Миша отчётливо понимал одно: он просто обязан вырваться, забрать цветок папоротника, где бы он ни находился, и успеть вытащить из Леса Андрея. Возможно, волчья шкура поможет ему? Быть может, дикий зверь обладает на территории Леса большей властью, чем испуганный мальчишка?       Кивнув самому себе, он зарычал и бросился к Охотнику, выдирая цепь, ведущую от капкана к ближайшему дереву, из земли и опасно сокращая расстояние.       Человек и зверь схлестнулись в ожесточённой битве: Себастьян, явно разозлённый тем, что какой-то мальчишка, пусть даже и в обличье лесной твари, снова бросает ему вызов, пробурчал что-то о том, что убить его не составит труда, и вытащил из-за пазухи длинный, угрожающе поблёскивающий нож, волк, рыча, скакал по взрытой земле, уходя от его ударов и, как могло бы показаться со стороны, поддаваясь, раззадоривая и дразня своего противника.       Но у всего этого танца — жуткого танца, на исход которого была поставлена его, Миши, жизнь, — была лишь одна цель: удержать Охотника как можно дальше от Андрея. В том, что светлый княже справится с чем угодно, Горшенёв не сомневался, — ну или не позволял себе задуматься о возможном его провале ни на мгновение, — а значит, ему необходимо выиграть время.       А уже потом они вместе найдут цветок папоротника. Да, так, пожалуй, будет только символичнее.       "Только держись, Андрей, я в тебя верю!"       В мыслях мелькали картины, увиденные в глади озера, и лишь добавляли уверенности в том, что всё идёт так, как должно: что бы ни показывали эти странные, загадочные видения — в них Миша с Андреем были вместе.       Челюсти волка сомкнулись в опасной близости от горла Охотника, и янтарные звериные глаза сверкнули яростным удовольствием от испуга, мелькнувшего на его лице.       Однажды Андрей спас его от Себастьяна, не позволив Охотнику и его бандитам расправиться с ним, пока он не мог себя защитить.       Сейчас настал момент вернуть долг.