Князь и конюх

      Тепло волчьего бока будто бы отогрело что-то в сердце Андрея, точно ужас, который овладевал им во время разговора с призрачной версией своего отца, хватал ледяными зазубренными когтями за сердце, начал отступать, как только звериный оскал и умные золотисто-карие глаза появились в поле зрения Князева. Как будто одна только близость кого-то рядом, знание того, что он не один, помогало справляться с таинственной магией леса.       Откуда-то повеяло едва ощутимым запахом сухих трав.       — Что с лапой, дружище? — тихо улыбнулся Андрей и почувствовал, как его пальцев касается мокрый язык, словно и волку было с ним теплее и спокойнее. — Не скажешь, понятное дело...       — Попался в капкан, — почти миролюбиво фыркнул Охотник. — Видишь ли, этому лесу нужна душа, чтобы он продолжал существовать. И как же хорошо, что есть непробиваемо-тупые детишки, которые с радостью готовы обменять свою человеческую сущность и душу на волчью шкуру!       Волк рыкнул, звучно щёлкая зубами, и Себастьян, кажется, даже отступил на шаг. Андрей поёжился: значит, это не просто зверь? Значит, волк этот был когда-то человеком? Может, именно из-за этого ему показалось, что будто что-то родное мелькнуло в его глазах?       — Может, и ты так сделаешь? — Андрей вздрогнул, словно бы слова Охотника ранили его сердце. Обменять свою жизнь на звериную шкуру? Остаться здесь... может, и Мише позволили бы? Это был бы их лес и их свобода. — Подумай, что может быть лучше, чем не пытаться оправдывать чьи-то ожидания? Что, если...       — Хватит болтать с жертвой, — резко оборвал его Сергей Князев гулким, раскатистым голосом, который точно ему не принадлежал. — Прикончи обоих.       Кивнув этому голосу, Охотник плотоядно облизнулся и бросился вперёд почти звериным прыжком. Андрей едва успел выхватить из-за пояса нож, и звон столкнувшихся друг с другом лезвий — короткий охотничий клинок и длинный боевой кинжал, — пронёсся над прудом, словно раскат гонга. Волк сорвался с места к Андрею за спину, коротко и злобно рявкнув, и, судя по звуку, сцепился с князем.       Охотник, тихо шипя, неодобрительно покосился на нож, способный его упокоить навечно, и, плавно отступая, пошёл по кругу, явно планируя обойти Князева со спины. Андрей пытался одновременно следить за ним и не упускать из виду волка, которого Князев-старший понемногу пытался увести подальше, в лес, в самую чащу, откуда ему уже не выйти живым, чтобы он не мог внезапно вмешаться в драку, помогая Андрею.       Шаг за шагом. Круг за кругом. Выпад, другой — у Андрея по щеке стекает капля крови от пореза, Охотник жмурит правый глаз, рассечённый ножом. Они квиты — и один из них сегодня умрёт.       Андрей, честно говоря, надеялся, что умрёт, всё же, Себастьян.       — Сдайся и сдохни уже!       — Не дождёшься.       Откуда-то из-за спины раздался визг боли. Андрей обернулся, глупо подставляя спину: волк лежал на боку, а на его шею вот-вот готова была опуститься огромная призрачная сабля, — правда вот было у Князева подлое ощущение, что клинок её вовсе не призрачный, а острейший, гораздо острее его собственного ножичка.       И всё же, рискуя тут же погибнуть под кинжалом Охотника, он швырнул нож в силуэт собственного отца, спасая зверя и лишаясь единственного оружия, которое у него было. Нож сверкнул в лунном свете, вонзаясь, по счастливому случаю, прямо в сердце. Князев-старший захрипел, заваливаясь на бок, растворяясь в воздухе и оставляя Андрея в жутковато-потрясённом состоянии: он не мог поверить, что одна из двух смертельных угроз вот так легко развеялась, будто в этом всё ещё оставался какой-то подвох.       Раненый волк вскочил на лапы, пошатываясь, метнулся обратно к Андрею, но тот уже и сам понял, что облажался: что-то острое полоснуло его по горлу, на шее почувствовались чужие руки, и княжич тут же попрощался с жизнью. Ну конечно же Охотник воспользовался удачным моментом! Естественно его нож уже вспорол нежную кожу на шее...       "Но почему тогда я ещё жив?"       "Что со мной происходит?"       Кажется, даже сам Охотник не понимал, что произошло: словно что-то защитило Андрея, не позволило убийце нанести серьёзный урон, словно вмешалась какая-то иная, светлая магия...       "Агата?"       Но она давно уехала! И не стала бы возвращаться только ради него, особенно не зная, что он в опасности!       Андрей мазнул взглядом по волку и замер: и без того удивительные, глаза его светились ярким золотом, развеивая полумрак и мертвенную зелень вокруг, и казалось, что этот свет, будто воплощение звериной души, схватил Охотника за руку, остановил его нож, уберегая Князева от верной смерти.       И тут у Андрея будто пелена с глаз спала.       Золотисто-карие глаза, запах трав, странное ощущение родства, эта встрёпанная, торчащая во все стороны шерсть, отчаянное желание не позволить причинить Андрею вред, душа, обменянная на свободу и звериную шкуру...       — Мишка... — прошептал он едва слышно, и кончик волчьего уха дёрнулся, точно бы зверь среагировал на своё имя. — Мишенька, родной...       — Умница, — с истерическим смешком в голосе отозвался Охотник, и Андрей отскочил в сторону, наконец-то обретая способность двигаться. Оказавшись бок о бок с волком, он мягко потрепал его по голове, и тот притёрся ласково-ласково, точно отвечая теплом на тепло. — А теперь, будь добр, сдохни уже. Всё равно твоя шавка... ой, прости, твой дружок!.. не выйдет из этого леса. Не смотри на меня так! Тебе придётся убить меня, чтобы хотя бы немного развеять заклятие Леса, а потом найти того идиота, кто согласится помереть ради спасения его души! Неужели ты думаешь, что действительно сможешь победить во всём?       — И смогу, — глухо рыкнул Андрей и снова бросился вперёд.       Он готов был голыми руками задушить Охотника, пусть даже и догадывался, что убить его может только нож, валявшийся где-то в траве. Он царапал, бил, готов был кусаться даже, если бы это помогло причинить Охотнику боль, всё его тело будто прокручивалось заживо в мясорубке, как будто каждый удар, который он наносил противнику, втрое или вчетверо передавался ему самому, и тем не менее Андрей, рыча, словно зверь, клялся про себя, что уничтожит эту тварь, воскрешённую лесом на одну ночь, даже если ему это будет стоить жизни.       В руку ткнулось что-то мокрое: инстинктивно сжав пальцы, Князев почувствовал, что рука его стиснула оплетённую кожей рукоять ножа, а скользнувшая мимо волчья шерсть подсказала ему, кто именно готов был рискнуть собой, чтобы помочь ему выжить.       Перехватив нож поудобнее, Андрей стиснул зубы и вновь бросился на Охотника. Пропустив один удар прямиком в челюсть, — не то кинжалом, не то кулаком, больно было в любом случае, — он рванулся в сторону, уходя от следующего, сплюнул кровавую слюну от выбитого, похоже, зуба, который явно вылетел ещё раньше, и, по невероятному везению оказавшись за спиной у Охотника, изо всех сил оттолкнулся от земли и подпрыгнул в воздух, снова метя врагу прямо в шею.       Когда время будто замедлилось, Андрей понял, что победил. Охотник уже не смог бы уйти от смертельного удара, и Князев вновь через ручку ножа почувствовал, как клинок вонзается в плоть, услышал отвратительное чавканье взрезаемого гнилого мяса, и тело под ним рухнуло на землю.       — Моя кровь... За меня отомстит... — жуткий хрип врезался в уши, подобно тому, как пуля врезается в живое тело, лишая жизни как зверя, так и человека, пока Охотник будто бы всасывался в землю, туда, где ему, живому мертвецу, и полагалось быть.       Волчий нос ткнулся в щёку, розовый язык прошёлся по лицу, точно ободряя, но успешный исход боя, кажется, Князева вовсе не радовал.       — Прости, Миш, — выдохнул он виновато, рассеянно поглаживая свалявшуюся шерсть. — Ты, главное, из леса выберись, хорошо? — вздохнув поглубже, Андрей поднял голову к небу и вытянул из мокрой земли грязный, заляпанный кровью и ржавчиной нож. — Я отдаю душу! Лучше я здесь умру, чем он!       И с этими словами он вонзил нож себе в грудь, не задумываясь, погружая его в мясо до самой ручки.       Сердцебиение замедлилось до невозможности. Почему-то Андрей не чувствовал себя умирающим: лишь видел, как скуливший рядом волк вдруг начал меняться, оборачиваясь человеком, как кровь стекала на землю, на траву, на кустик резных листьев, оказавшийся так внезапно рядом...       Оттуда вдруг прямо на глазах вытянулся ещё один росток со странным, кроваво-красным бутоном, внутри которого будто бы горел яркий, пронзительный огонёк.       — Папоротник... — неверяще прошептал Миша, инстинктивно вытягивая из чужой груди нож и прижимая ещё живое тело Андрея к своей груди. — Андрюх, папоротник... Ты на него прямо...       — И... Что?..       — Ты стал ключом... — голос его дрожал от едва сдерживаемых слёз, когда бутон развернул свои лепестки и засиял, словно костёр посреди тёмного леса. — Твоя кровь пробудила цветок папоротника... Но Лес будет вытягивать из тебя душу, Андрюх, зачем ты...       — Ради тебя, Мишань, — как-то абсолютно спокойно отозвался Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Горшенёву через затягивающую его взгляд пелену. — Забирай цветок и беги отсюда... Будь счастлив, Миш, ладно?..       Не говоря ни слова, Миша подхватил его на руки и, стиснув зубы, потащил прочь от этого проклятого пруда. Князев почему-то заулыбался снова: что-то говорило ему о том, что до рассвета он не умрёт, точно лесу было бы весело растянуть его жизнь, отбирая по кусочку, по капле, по волоску, лишая надежды с каждым мгновением.       Но Миша, казалось, отказывался верить в то, что правильнее было бы бросить Андрея в лесу умирать: не произнося ни слова, ни звука, он нацелился туда, где, по его собственному внутреннему чутью, была граница этого жуткого места, пропитанного насквозь чёрной и смертельно опасной магией, и был будто бы точно уверен в том, что дотащит Андрея туда, живым или мёртвым. Впрочем, Князев не решился бы ему сказать о том, что, скорее всего, только мёртвым, да и оставит его там же, на опушке леса, бездыханным телом.       Шаг за шагом. Метр за метром. Горшенёв будто был твёрдо намерен своим упорством отвоевать Андрея у леса, доказать ему, что не достанется сын Сергея Князева его цепким лапам, его когтям, уже собирающимся вцепиться в светлую душу светлого княже, будто упёртости Миши должно было хватить с головой на все магические пространства в этом мире, которые только могли бы попытаться захватить Андрея себе.       Повеяло теплом. Андрей приподнял голову, пытаясь оглядеться, но наткнулся только на встревоженный взгляд всё ещё золотящихся мишиных глаз и на сияние цветка папоротника у него в нагрудном кармане рубахи: огненно-алый и звёздно-золотой будто бы смешивались, рассеиваясь потоками света вокруг, цепляясь за ветви, путаясь между листьями и бликуя всполохами в инее, осевшем на деревьях. Это было настолько красиво, что выглядело какой-то сказкой, волшебным сном, не имевшим ничего общего с тем кошмаром, окружавшим их на самом деле.       — Край Леса рядом, — Миша ласково коснулся сухими растрескавшимися губами виска Князева, потёрся щекой, точно пытаясь поделиться своей жизнью, своей уверенностью в том, что он Андрея обязательно вытащит. — Я что-нибудь придумаю, княженька, обещаю, ты только не умирай, договорились?       — Прости, — тоскливо выдохнул Андрей. Горшенёв сделал последнее усилие — и они оба выпали из колючих кустов на мягкую, изумрудно-зелёную летнюю траву. Едва дыша, княжич перехватил слабеющей рукой пальцы Миши, прижимая к губам. — Это конец, Миш... Но я рад, что встретил тебя.       На глаза его опустилась тьма. Отключаясь, Андрей старался только удержать в голове заботливый, ласковый мишин взгляд.       Он не видел, как взвыл Миша, подобно дикому зверю, как до боли, до хруста в рёбрах прижал его к себе, умоляя не уходить, не оставлять его здесь, как исступлённо шептал на ухо, что не стоило его спасать ценой своей жизни, что он не стоит того, чтобы вот так вот бесполезно умирать.       Не видел, как, ведомый слепой болью, Миша выхватил нож, рассекая бледную кожу на андреевой ладони, — кровь, уже густеющая, практически не текла из открытой раны, — и вложил в порез цветок папоротника, горящий огнём.       — Спаси его, — прошептал Горшенёв едва слышно, сжимая руку Князева в кулак и прижимаясь губами к пальцам. — Слышишь, ты, трава дурацкая? Спаси его!       Купальская ночь измотала его настолько, что последние силы, кажется, остались в этом шёпоте, сорвавшемся на крик, и Миша потерял сознание, падая рядом с Андреем и последней мыслью надеясь на то, что древняя магия, обещающая при таком способе использования цветка папоротника даровать его обладателю чуть ли не неуязвимость, сработает.       И в то самое мгновение, как Горшенёв отключился, цветок будто бы растворился, расплавленным огнём втекая в тело и переливаясь под кожей, стремясь к сердцу, а ресницы Андрея едва заметно дрогнули.