Князь и конюх

      — Это безумие!       По лицу Агаты было заметно, что она не ожидала такой реакции на своё предложение: в её глазах сверкнула злость, которую она тут же попыталась заглушить, спрятать куда подальше, чтобы только резкая эмоция не вызвала всплеск несдерживаемой магии.       — Я знаю, что ты скажешь, но...       — Никаких "но"! Если ты мне не поможешь, я сама...       Поднявшись на ноги, Андрей присел на кровать рядом с Агатой и осторожно приобнял её за плечи, притянул к себе, удерживая и не позволяя вывернуться из его ласковых, но сильных рук. Он слишком хорошо представлял, чем может закончиться их необдуманный поход на отцовский терем, а потому не хотел рисковать ни Агатой, ни Златом, ни, если уж честно, собой: по крайней мере, не тогда, когда у него оставался хотя бы малейший шанс улучшить жизнь теперь уже своих подданных.       — Послушай меня, — тихо выдохнул он, убеждаясь, что Агата затихла и больше не пытается высвободиться из его объятий. — В это может быть сложно поверить, но сейчас твой брат в куда большей безопасности, чем через мгновение после того, как его нога переступит порог отцовского терема.       — Ложь! — рявкнула княжна, вскидывая голову и сверкая глазами, будто загнанная в ловушку рысь. — Там его в любой момент могут прикончить!       — Или его будут охранять втрое усерднее, потому что его жизнь — гарантия того, что ты будешь делать то, что нужно моему отцу, — Андрей вздохнул, опуская голову и не решаясь взглянуть Агате в глаза. — Знаю, как это звучит, но ему Злат выгоднее живым, а не мёртвым. Отцовские прихвостни его не тронут, а кому-то чужому сунуться во владения Сергея Князева — всё равно что смертный приговор себе подписать.       — Я не стану стоять в стороне, пока Олю хотят отдать в лапы Иоганну Отравителю, а над шеей Злата висит топор!       — И не придётся! Просто... Дай мне хотя бы поговорить с Сашей. Он должен был приехать на охоту и, возможно, с его помощью получится разработать план получше.       Судорожно вздохнув, Агата кивнула и обмякла в его руках. По телу её то и дело проходила мелкая дрожь, а на кончиках пальцев вспыхивали серебристо-голубым сиянием кристаллики льда, будто что-то внутри неё пыталось выбраться на свободу. Андрей осторожно поглаживал княжну по плечу, шептал что-то успокаивающее, уткнувшись носом в длинные тёмные волосы, и больше всего на свете надеялся, что никто не поймёт, насколько ему страшно. Впервые за четыре года жизни бок о бок он видел Агату, обычно собранную, сдержанную и на первый взгляд холодную, словно лёд, будто бы северные ветра навсегда выстудили её сердце, в таком беспокойстве, в столь растревоженных чувствах, настолько не в себе, что случайная магия, не успевая застыть льдом, то и дело срывается с её пальцев, юркими ветерками взмывая к потолку и сворачиваясь змейками на подушках, книжных страницах, одежде и даже шерсти Волка, расползаясь вокруг тонкой паутинкой инея.       — Пообещай мне... — голос её дрогнул, срываясь. — Пообещай, что если Ренегат станет тебя отговаривать, ты его не послушаешь.       — Агата...       — Пообещай! — почти взвыла Агата, и Волк, вскочив на лапы, подхватил её надрыв, подняв морду к потолку и издав самый душераздирающий вой, который Андрей когда-либо от него слышал. — Или мне придётся тебя убить, если вздумаешь остановить меня!       — Обещаю, — примирительно выдохнул Андрей и осторожно, как будто приручая дикого зверя, скользнул пальцами в её волосы, мягко перебирая пряди и надеясь этим хоть немного успокоить княжну. На долю мгновения ему показалось, что по чёрным, как вороново крыло, чуть вьющимся волоскам проскользнули искорки золотисто-жёлтых огоньков, но стоило ему моргнуть, как наваждение исчезло. Агата вздохнула уже спокойнее, её тело передёрнуло крупной дрожью — и всё затихло. Она отстранилась, поднялась на ноги, подошла к столу лёгкой, почти кошачьей походкой, пробежалась пальцами по свиткам, перебирая их, будто ничего и не было, и в её движениях больше не чувствовалась тревога загнанного в угол зверя, а из глаз ушла опасливая настороженность. Князев улыбнулся с облегчением: видеть Агату напуганной и затравленной ему было страшно и больно, и ещё страшнее и больнее ему было понимать, что он не знает, как ей помочь.       — Ты что-то сделал? — проговорила она вдруг, подняв голову от свитков. Андрей нахмурился, не понимая, что она имеет в виду. — Когда успокаивал меня... У тебя было что-то, что содержало в себе магию?       — Откуда бы? — хмыкнул тот. — Я знаю только двух ведьм. Одна из них ты, вторая — получила магию от тебя и растворилась где-то в лесах, не проявляясь уже несколько лет. Думаешь, ты бы не узнала раньше, если бы я встретился с Машей? Сама же говорила, почувствуешь постороннюю силу, если...       — Да, — Агата прервала его на полуслове, дёрнув плечом. — И при всём том сейчас что-то произошло... И тут же закончилось. Я даже не поняла, что именно ты сделал.       — Ничего я не делал! — Князев поднял руки, нервно смеясь. В голове тут же всплыли золотящиеся по волосам искорки, а в груди свернулось странное тёплое чувство, будто бы кто-то протянул руку сквозь его плоть и вложил в самое сердце горячий, обрамлённый мягко колыхающимся ободком пламени уголёк.       "Почему это ощущение такое знакомое?.."       Агата что-то ещё говорила, но Андрей её уже не слышал. Все его мысли заполонил запах летнего леса, тепла, ночных цветов и прелой листвы, будто бы этот уголёк был связан напрямую с каким-то местом, в котором Князев когда-то побывал. Казалось, он вот-вот его вспомнит, вот-вот едва заметный огонёк разгорится в настоящее пламя, которое охватит всё тело молодого князя, вот-вот...       — ...ей?.. — лицо Агаты вдруг проявилось прямо перед ним, в её глазах плескалось волнение. — Ты в порядке? Мне показалось, ты будто бы где-то далеко... Не здесь. Не со мной.       — Всё хорошо, — ощущение леса и тепла исчезло так же быстро, как и появилось. Андрей потряс головой, словно пёс, отряхивающийся после заплыва в озере, избавляясь от странного оцепенения, и прикрыл глаза, делая глубокий вдох. — Саша скоро должен приехать. Разберёмся с охотой, с Иоганном, и тогда будем думать обо всём другом, хорошо?

***

      Но Саша не приехал. Ни в этот день, ни в следующий, ни через день в Нордурхьярте не было ни следа молодого инквизитора или его ученика. Андрей нервно метался из угла в угол по всему замку, не понимая, что могло случиться с его другом, который до того ни разу не позволял себе так надолго опаздывать. Агата, хоть и убеждала его, что ничего плохого не могло произойти, тоже то и дело, под предлогом уединения с северными ветрами, выходила на стену и долго, пристально вглядывалась в заснеженную дорогу, ведущую будто бы прямиком в серое мрачное небо, ожидая, когда там появится гнедая кобыла Леонтьева.       Иногда там появлялся и Андрей: хмурый, тоскливо глядящий в нависшее будто бы прямо над головой небо, готовый бросить ему вызов, если понадобится, он осторожно клал руку на плечи Агаты и привлекал её поближе к себе, чтобы согреть. Северной ведьме не нужно было тепло, чтобы чувствовать себя хорошо, но она не протестовала. В конце концов, близость Князева, его тёплые объятия и заботливо наброшенный на плечи плащ помогали ей хоть немного отвлечься от странного тянущего чувства в сердце и почувствовать себя не одинокой и брошенной на волю судьбы.       Зато новости приходили со всех сторон: горбун Иоганн жаловался на то, что если не заключить политический брак с семьёй Князевых, то германцы вот-вот могут пойти в атаку на их княжество, с земель, называемых Диким Севером, стали поступать известия о странных нападениях огромных медведей, и кто-то даже поговаривал, что всё дело в одиночке-берсерке, состояние Сергея Князева всё ухудшалось, заставляя Андрея всерьёз опасаться того, что вот-вот он покинет этот мир, окончательно оставив его одного. Впрочем, хотя бы последняя новость приносила хоть какое-то мрачное облегчение: не то, чтобы юный князь ненавидел своего отца, — в конце концов, несмотря на всё, что Сергей когда-либо делал, он всё ещё был тем, кто дал ему жизнь, — но день ото дня в голову Андрея приходила одна и та же тяжёлая, отдающая затхлостью старого шкафа, открываемого раз в несколько лет.       Со смертью отца он наконец-то сможет вздохнуть полной грудью. Она освободит его от вечно нависающей над головой руки кукловода, обрежет ниточки, и никто больше не сможет его контролировать и им управлять.       Сладкий, почему-то с привкусом речной воды, запах свободы ещё никогда не был для Андрея настолько смешан с болью и сомнениями в самом себе. Разве может достойный наследник престола желать смерти своему отцу, каким бы он ни был? Разве заслужит доверие своих подданных, если сам себе доверять не сможет?       Агата бы сказала, что он слишком много надумывает, если бы знала хоть о чём-то, но Андрей так и не рассказал ей о гложущих его мыслях, не желая волновать её ещё больше, видя, как прекрасная княжна и без того замыкается в себе, проводя всё больше времени со своей служанкой и кровной сестрой Ольгой, будто пытаясь надышаться ею перед гнетущей безысходностью.       В такие моменты, оставшись наедине с собой, Князев уходил прочь из замка, предупреждая Анфису, если мог найти её в Соколиной Башне, что его не стоит беспокоить даже Агате, пока он не вернётся, и, опустив пальцы в густую, тёплую шерсть Волка, брёл куда-то без цели и смысла. Чаще всего ноги приносили его в небольшую рощицу возле озерца, которое явно когда-то было огромным и чистым, но, видимо, со временем пересохло, загрязнилось, и сейчас, посреди зимы, больше походило на замёрзшую лужу вроде тех, что по весне и осени бывают на разбитых множеством коней и повозок трактах, отражая небо и облака грязно-коричневой водой. В рощице было тихо и спокойно. Никто сюда не приходил, — возле озерца было совершенно нечего делать, да и живописностью оно похвастаться не могло, — а потому размышлениям молодого князя не мог помешать случайный прохожий, вздумавший точно так же уединиться здесь со своими мыслями.       Всё чаще мысли Андрея уносились к рассказу Сивера о молодости его отца и, сравнивая себя с ним, он не мог не замечать странную схожесть их историй. Да, Сергей предал старшего Горшенёва сознательно, оттолкнул от себя, устроил жестокую облаву, но чем он, Андрей, лучше, если даже не попытался вступиться за Мишу? А Сашка? Яха? Поручик? Смогли ли они уцелеть, не отдал ли его отец приказ убить и их, пока он не слышал? И не становится ли он всё больше похож на своего отца в худших его днях, малодушно надеясь, что смерть вот-вот настигнет его посреди сна, став быстрой и безболезненной?       Волк, неизменный спутник его одиночества, обычно сидел возле князевского бедра, прижимаясь боком, или лежал рядом, положив лобастую голову на лапы и чутко вслушиваясь в окружающее их снежное безмолвие. Иногда, чувствуя, что Андрей слишком уж глубоко погрузился в раздумья, зверь толкал его носом в бок, размашисто лизал в щёку горячим, шершавым языком или просто всем телом наваливался, вжимая в снег и не позволяя дольше предаваться унынию. Пожалуй, если бы не Волк, Князев давно бы уже погряз в тоске, как в нечистотах, и не смог бы хоть немного успешно править и выдерживать нападки отца, и подчас Андрей просто не был в состоянии выразить ему свою благодарность и просто хватал его за мохнатые щёки, прижимался лбом ко лбу, закрыв глаза, и надеялся, что поразительно человеческого ума зверя хватит для того, чтобы в этом безмолвном порыве души прочитать всё, что мечется в грудной клетке пойманной птицей с подрезанными крыльями.       Был как раз один из таких дней, в какие Андрею не хотелось никого видеть, когда Волк вместо того, чтобы спокойно разлечься на снегу, делая вид, что его вовсе не волнует ни тоскующий князь, ни следы пробежавшей по берегу мыши, вдруг замер, уставившись в одну точку, вздыбив шерсть на загривке и обнажив клыки. Князев коснулся пальцами его шеи: в груди зверя клокотало глухое рычание, не слышное пока, но ощутимое.       — Что-то не так, Волче? — тихо проговорил Андрей. Волк дёрнул ухом, но с места не сдвинулся, продолжая выглядывать что-то, невидимое человеческому глазу. — Это опасно?       Ответом ему был тихий рык, которым обычно волчицы загоняют своих волчат в логово, прочь от опасности: в другой ситуации Андрея бы это повеселило, но сейчас Волк был предельно серьёзен и напряжён, чуя угрозу. Куда бы ни пытался отступить Князев, зверь поворачивался так, чтобы отгородить его от кажущегося ему опасным направления, и не отводить взгляда от чего-то, что ещё даже не показалось поблизости.       Андрей никогда не пытался сомневаться в чутье Волка, но сейчас что-то внутри билось, будто пытаясь освободиться, тянуло его именно туда, в неизвестность — и он не смог противиться. Медленно, очень медленно он сделал шаг вперёд...       ...и снег в нескольких шагах от него вдруг взорвался рёвом.       Ужас сковал Андрея будто ледяным доспехом: то, что казалось огромным сугробом, обернулось огромным грязно-коричневым медведем, занесённым, видимо, недавней метелью. Перед глазами встали жуткие воспоминания о битве с призрачным медведем-оборотнем. Волк взвыл и ринулся на зверя, готовый драться до последней капли крови за человека, которого признал своим другом и вожаком.       Рычание медведя почти оглушило Князева, и всё же панический страх, охвативший его в первые мгновения, понемногу начал отступать. Медведь не нападал, только отбивался от наскакивавшего на него будто бы со всех сторон разом Волка, отвешивая ему достаточно лёгкие для такой мощи оплеухи, которые сбивали разъярившегося волка с ног, но не причиняли ему вреда, а в его рёве Андрею почудилась не столько ярость, сколько боль. Приглядевшись, Князев заметил, что снег на том месте, где лежал медведь, пропитался густо-алым, а шерсть зверя слиплась, покрытая запёкшейся кровью.       У него не было сил идти дальше, слабея от ран с каждым шагом, вот он и остался здесь... и чуть не замёрз насмерть! Если бы не Волк, он так бы и погиб здесь!"       Противореча здравому смыслу, Андрей резко свистнул, одёргивая Волка. Тот недовольно рыкнул, но отпрыгнул в сторону, не сводя взгляда с израненного медведя.       — Тебе нужна помощь... — выдохнул Князев, подступая чуть ближе. Медведь заворчал, задирая верхнюю губу, но не попытался его остановить. — Пойдём со мной. Моя сестра по крови — ведьма, она подлатает твои раны.       Он не был уверен, что зверь его понимает, но продолжал говорить спокойно и уверенно, стараясь внушить медведю, что он не опасен и лишь хочет помочь. По грязной шерсти скользнул случайный золотой луч редкого зимнего солнца, и зверь грузно осел на зад, тяжело дыша, и обрушился вниз, вставая на все четыре лапы и поворачивая морду в сторону Андрея. По огромной туше прошла дрожь, и он шагнул навстречу, толкая большим чёрным носом Князева в плечо.       "Он доверяет мне! Согласен, чтобы я отвёл его к Нордурхьярту!"       Не желая терять время попусту и злоупотреблять расположением медведя, Андрей осторожно коснулся его шеи рукой, надеясь, что так получится удержать их взаимопонимание и направлять зверя в нужную сторону. Так они и побрели обратно к замку: молодой князь, залитый кровью медведь и Волк, порыкивавший в их сторону и державшийся на почтительном расстоянии.       У стен замка их уже ждали: Анфиса, сложив руки на груди, угрюмо смотрела в небо, рядом с ней, в обществе безродных псов, устроился Владька, гладя бродяг по кудлатым головам, а чуть в стороне стояла Агата, которая, только заметив идущую к воротам процессию, бросилась ей навстречу.       — Ты совсем с ума сошёл? — воскликнула она, бегло оглядев Князева в поисках ран и поворачиваясь к медведю. — Я всегда знала, что ты ненормальный, Андрей, но чтобы настолько...       — Что я сделал-то? — закатил глаза Андрей, пошатываясь и опираясь на Волка, подскочившего ближе и старательно делающего вид, что не замечает зверя.       — Ты... — голос Агаты сорвался не то от волнения, не то от негодования. — Да так, сущую ерунду! Привёл домой умирающего берсерка!