Князь и конюх

Сознание Андрея словно слилось со всем миром. Его духу требовалось восстановление и отдых, прежде чем он снова сможет прийти в себя, а пока, отделённый от своего тела, он потянулся мыслями к тем, кого когда-то знал. И отсутствие мешающей телесной оболочки пропустило его сторонним наблюдателем в дела недавнего прошлого...

***

      Очнувшись ото сна, Поручик раскрыл глаза и потянулся, стараясь никого не разбудить. Его взгляд скользнул по свернувшемуся под медвежьей шкурой Сашке, чьи отросшие волосы на концах стали красными от постоянно втираемой в них охры, нужной для магических ритуалов, по дрожащей от холода Маше, которую не спасал даже внутренний огонь, по сгорбившемуся в углу Лёше, притворяющемуся бодрым, но на самом деле заснувшему в самой неудобной позе.       Не хватало только Саши Леонтьева, Лося, — Ренегатом его никто больше не называл, не поворачивался язык звать так человека, взвалившего на себя тяжёлую ношу быть главным в их маленьком боевом отряде, — который пару дней назад отправился к Андрею, решив, что дольше утаивать от него происходящее уже нельзя. Что четыре года — достаточный срок, и что любое дальнейшее промедление может стоить кому-то жизни. Попросил не отправлять за ним никого, остаться здесь, на холодном заснеженном северном берегу, присматривать друг за другом, обещая обернуться за неделю.       С тех пор, как он ушёл, они четверо прятались на кладбище драккаров южнее того места, где в последний раз их собственный драккар принимал бой германских кораблей. Это было лёшиной идеей: за четыре года непрерывных боёв он успел достаточно изучить германцев, и их суеверия должны были сыграть им на руку. Кладбища кораблей несли опасное предзнаменование капитанам, обещая верную гибель в бою, а потому Сашка с Поручиком разбили лагерь между двумя половинами разломанного драккара, используя одну его половину, перевёрнутую днищем вверх и опёртую жестоким штормом о скалу, как укрытие на ночь, а под второй, лежащей на песке, сделали импровизированный подпол, в котором прятали еду, вещи и колдовские приспособления.       — Доброе утро, — точно почувствовав поручиков взгляд, Маша встрепенулась и села, подтягивая колени к груди и заворачиваясь в перьевое одеяло, которое недавно выменяла в ближайшей деревне на заговор от мора скота. Щиголев почувствовал тупой укол в сердце, когда разглядел, как она исхудала за последние годы, как под её живыми, светящимися глазами залегли синяки, а запястья, кажется, можно было обхватить двумя пальцами.       — Спи, ведьмачка, — выдохнул Поручик, отводя взгляд. Утро у них никогда не наступало с восходом солнца: когда просыпался первый, тогда и считалось, что закончилась ночь. Сейчас же, если судить по окружению, солнце клонилось к закату. Они проспали всю ночь и большую часть дня. — Ты вымоталась вчера... Надо отдохнуть.       — Знаешь же, я не смогу уснуть, если кто-то из вас бодрствует. Лось весточку не прислал?       Поручик покачал головой, выбираясь из-под шкуры и чувствуя, как холодный зимний воздух впился в него зубами. Не спасали даже тёплые одежды, которые они не снимали, единственным способом спастись от мороза было движение — и Шура, вздохнув, вышел на снег, намереваясь разжечь потухший за ночь костёр раньше, чем проснутся Сашка с Лёшей, и отогреть Машку, которую северные ветра кусали больнее остальных, не позволяя даже использовать собственный огонь для того, чтобы не замерзать.       Огниво его не слушалось: трут не желал разгораться, кремень то и дело выпадал из заледеневших пальцев, не высекая из кресала даже крошечных искорок, а чуть что получалось, так налетающий ветер уносил с собой, развеивая в снежном тумане едва заметные искрящие стружки. Поручик закусил губу, тонкая кожа треснула, тут же выступила капля крови, тягучей алостью скатившаяся по подбородку и упавшая на занесённое снегом кострище.       — Дьявол! — сквозь зубы выругавшись, Щиголев в гневе отшвырнул от себя кремень. Тот прорезал тёмным пятном белёсую пелену, врезался во что-то, напоминавшее своим обликом железный шип посередине круглого щита... Искры полыхнули, схватившись за одним чудом оставшийся сухим трухлявый пень, занялись костром, затрещали звонко, прогоняя мертвенную тишину.       Маша, судорожно вдохнув, подобралась ближе, жадно уставилась на огонь, точно впитывая, втягивая его в себя огромными чёрными зрачками. Бледная, с сероватым оттенком кожа её словно бы начала оттаивать, наполняться жизнью: вот уже румянец на щеках проступил, волосы, некогда огненно-рыжие, а в последнее время тускло-коричневые, вновь начали обретать краски, глаза засверкали, и на кончиках пальцев заплясали игривые язычки пламени.       Вслед за огненной ведьмой к костру, просыпаясь, подобрались и Сашка с Лёшей. Ученик инквизитора, поначалу шарахавшийся от деревенских и недолюбливавший Щиголева за его сближение с наставником, со временем освоился в новой компании, привык к их обществу и даже самого Шуру начал воспринимать не как врага, который старается перетянуть на себя всё внимание Лося, а как товарища по несчастью, и недавно даже сказал, что понимает, что их с Сашей братские отношения не должны мешать его личной жизни, а потому он, так и быть, разрешает Поручику сближаться с Леонтьевым.       Не то, чтобы Поручику сильно нужно было его разрешение, конечно, но всё же было приятно знать, что младший мишкин брат не станет ставить ему палки в колёса и обижаться за то, что иногда они с Сашей уединялись на носу драккара, позволяя себе просто быть рядом, прижимаясь боком к боку и с закрытыми глазами пытаясь надышаться друг другом.       Все они за эти четыре года сильно изменились: Лёша стал более терпимым и спокойным, Лось с трудом, но научился общаться с людьми, не пытаясь огрызаться и заранее защищаться суровым выражением лица, Машка освоилась со своим огнём и теперь могла разжечь пожар даже из крошечной искорки, и однажды подожгла германский корабль, заметив мелькнувший огонёк самокрутки, Сашка растерял всю свою насмешливость и кажущуюся беспечность, замкнулся в себе — но при этом проявил себя прекрасным стратегом, планирующим любые их вылазки с минимальными последствиями.       — И тебе доброе утро, — выдохнула Маша, кивая подошедшим и касаясь плеч друзей, чтобы растопить тоненькую корку льда, схватившую кожаные накидки. Зевнув, Сашка протянул руки к огню, едва не обжигаясь, пока тёплые искорки-огоньки машиной магии метались по замёрзшей коже. Его серо-голубые глаза сейчас казались почти стальными, безэмоциональными, в них мелькали едва заметные признаки усталости и измотанности, словно северные ветра выдули из них последние крохи радости. Поручик его понимал: все они привыкли к тёплым зимам Горшенёвки, и холод Дикого Севера, не покидавший эти земли даже летом, лишал их сил.       — Надо что-то делать, — хрипло, устало выдохнул Сашка, тряхнув гривой волос. Маша зашептала себе под нос какие-то заговоры и привлекла его к себе на колени, мягко перебирая прядки, и Поручик с облегчением заметил, как синяки под его глазами стали понемногу таять. — Лосяра, конечно, может сколько угодно говорить, что нам надо сидеть тихо и не высовываться, но...       — ...но ему не стоит всё взваливать только на себя, — кивнув, Лёша потянулся за полоской вяленого мяса, закопанного с вечера в снег. — Если бы кое-кто не мешался под ногами, мы бы давно уже вышли в море с новыми силами.       — Я дала ему слово, — фыркнула Маша. — И не собираюсь его нарушать.       — Если нас четверых прикончат, то и его тоже, — закатил глаза Поручик, пересаживаясь ближе к Лёше. — Я согласен с волчонком. Вам пора начать нам доверять и позволить уже помочь... и Сашка меньше выматываться будет.       Сашка поднял голову, переводя на него взгляд, и в потухших серебристых глазах мелькнул отблеск благодарности. У Щиголева защемило сердце. На свою беду, Сашка оказался из того странного вида людей, которые могут усилять ведьм и колдунов, а заодно накапливать в себе их магию, словно запасливый хитрец, копящий средства, чтобы потом потратить их все разом. Каждый раз, когда их команда выходила в море, Сашка отдавал Маше всю ту магию, что струилась по его венам, не находя выхода, и деревенская ведьма могла без опаски за свои собственные силы поливать германцев огненным дождём.       Каждая такая вылазка, правда, всё больше и больше истощала Сашку, чужая магия выпивала его самого до последней капли, вытягивала жизнь из него, превращая в жалкое подобие того весёлого, яркого мальчишки, каким он был в Горшенёвке, и с этим определённо надо было что-то делать.       Что-то такое, что не позволит страдать одному только Сашке, что разделит эту ношу на всех.       Что-то вроде...       — Даже не думай, — резко оборвал его мысли машин голос. — Это слишком опасно. Я не была уверена, что хотя бы Лось выживет после такого, а он сильнее вас всех. Поверь мне, Шур, если бы был хоть какой-то способ...       — Способ есть, — Лёша, точно очнувшись ото сна, вскочил на ноги, его глаза лихорадочно засверкали в отблесках костра и свете тусклого зимнего утра. — Мне Саша рассказывал. Предупреждал, что это только в самом крайнем случае можно...       — Предатель, — откликнулась Маша, тут же отпрыгивая в сторону, — Сашка чуть не упал, теряя опору под собой, но смог сесть ровно, — и окутывая себя коконом пламени, отказываясь хоть что-то пояснять.       — О чём он? — выгнул бровь Поручик, переводя взгляд с Маши на Лёшу и обратно. — Не смей отмалчиваться, ведьмачка! Говори правду!       Его голос задрожал не то от вспыхнувшей вдруг злости, не то от страха, пронзившего насквозь всё его тело. Каждая секунда промедления, казалось ему, могла стоить Лосю жизни, Маша не имела права молчать, если то, что она знала, могло спасти Сашу, облегчить ему судьбу! Как она сама этого не понимает? Каждый из них готов пойти на смерть, если это потребуется для спасения жизни другого, их не пугает встреча с неизбежным, все ужасы преисподней не страшны, если, выдержав их, они избавятся навсегда от германцев!       — В чаще этого леса есть место силы! — выкрикнула ведьма наконец, не в силах дольше сдерживаться. Голос её смешался с рёвом окружающего её пламени, взметнувшегося выше. — Если человек окажется достоин, то духи леса одарят его своей милостью. Агата водила меня в подобное место, на старое пожарище, чтобы я овладела магией, но до меня дотянулись огненные бесы, и теперь любой поход в лес может оказаться для меня последним. И для тех, кто меня сопровождает, тоже! Я рискнула только один раз, ради Лося, потому что он тебя, колоду дубовую, защитить хотел!       Голос Маши зазвенел на высокой, истерической ноте, и оборвался, осел огненный кокон, оставляя после себя лишь тёмный круг растаявшего снега и обожжённой земли. Повисла тишина, особенно напряжённая и гнетущая в зимних сумерках.       Огонь в костре зарычал, потянулся к низко нависшему серому небу, точно желая пожрать облака, занавесившие его сплошной влажной пеленой. Поручик с удивлением понял, что уже стемнело, и только свет от огня, самого обычного, не колдовского освещал их небольшой лагерь. Холодный ветер то и дело налетал, стараясь не то задуть пламя, не то их самих швырнуть в огонь, пробирался под тёплую одежду, кусаясь ледяными зубами.       — Значит, в том, что Саша может умереть, виноват Шурка? — тихо проговорил Лёша, глядя на Поручика со смесью страха и злости. — Он всё это только ради него затеял?       — Я не знаю, — у ведьмы задрожали ноги и она упала бы на снег, если бы не метнувшийся к ней Сашка, подхвативший её на руки и прижавший к себе. Волна золотисто-алой магии пронеслась по его телу, полупрозрачная, едва заметная, вызванная не Машей, а самим Сашкой, сознательно призванная из глубин самого его существа, окутала тело ослабевшей огненной ведьмы и будто втянулась под её кожу.       — Если хочешь знать, он мне не докладывался, — тихо прошептал Щиголев. Лёша промолчал, отворачиваясь от него и шуруя палкой в углях. — Я не просил его меня защищать.       — Значит, выход только один, — пробормотал Сашка, будто ни к кому не обращаясь и глядя в никуда. — Мы должны пройти по тропе Лося, чтобы иметь возможность защищать себя... и его, если понадобится.       — Идея в духе Мишки, — невесело улыбнувшись, Поручик нервно покосился в сторону леса, будто надеясь разглядеть между деревьев фигуру друга детства. — Такая же самоубийственная.       — Он бы пошёл ради вас на такое, — подал голос Лёша, всё так же сидя спиной к ним, заставляя Шурку поджать губы: несмотря на всё, что Миша делал в детстве, надеясь отыскать младшего брата, Лёшка всё так и не чувствовал себя близким ему человеком, и довольно жёстко проводил границу между собой и друзьями старшего.       — И точно не стал бы слушать голос разума, — слабо улыбнулась Маша.       — Значит, решено, — подытожил Сашка. — Завтра идём в лес, и, клянусь, либо мы получаем дар от духов леса...       — ...либо заставим их дать нам этот дар силой, — рыкнул Поручик в тон другу.       Над лагерем повисла ночная тишина, прерываемая лишь треском костра.