Князь и конюх

      — Нет.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Нет, нет и ещё раз нет!       Агата устало вздохнула и откинулась на спинку высокого стула. Всё утро она пыталась донести Андрею, что произошло, и его сопротивление единственному, по её мнению, разумному объяснению порядком её вымотало.       Андрей же был уверен, что всё это какой-то бред, лишённый смысла. Магия? У него? Подаренная цветком папоротника? Но тогда она бы проявилась гораздо раньше, и он мог бы спасти Мишу! С чего бы какой-то неведомой силе просыпаться в нём только сейчас?       — А я говорю, что неспроста это, — подала голос сидящая в углу Анфиса, приглашённая в княжескую спальню в качестве непредвзятого советчика. Шторм, гордый белый кречет, которого сокольничья вырастила с яйца, сидевший на её плече, прищёлкнул клювом и склонил голову, глядя на Андрея так, будто искренне его презирал. Впрочем, смотрел он так на всех, за исключением самой Фисы, но именно сейчас Князев принял это на свой счёт и нахмурился, возвращая птице не менее презрительный взгляд. — Может, это всё, чем бы оно ни было, просто ждало своего времени? Ну, скажем, наш светлый князь был ещё слишком юн, или глуп, или...       Андрей только вздохнул. На прямоту Анфисы невозможно было злиться: кого угодно другого за такие речи он бы, пожалуй, тут же сослал куда подальше из Нордурхьярта, но Анфиса... Во-первых, она росла на его глазах, ища свой путь между затворничеством матери и грубостью Сергея Князева, считавшего её лишь прислугой. Во-вторых, при всей своей прямолинейности, иногда граничащей с открытым неповиновением, Фиса была незаменимой во многих вещах, начиная от переговоров с послами из других княжеств и заканчивая банальным приготовлением еды: её острый язычок ранил людей вернее, чем умело заточенное лезвие кинжала, а ловкие руки, способные чинить сломанные перья у птенцов, так же умело крошили на кубики овощи, мельчили травы почти в муку и нарезали мясо тончайшими ломтиками. В-третьих же, если быть честным до конца, Анфиса напоминала Андрею Мишу: такая же уверенная в себе, честная до последнего, с диким, свободным блеском в глазах. Не знай Князев, что у старика Горшенёва был только сын, решил бы, что Фиска определённо принадлежала к их семье. Вот только Миша рос на воле, кутаясь в речные воды и позволяя ветру трепать его тёмные волосы, Анфиса же напоминала пойманного в клетку зверя, знающего запах свободы, но не имеющего возможности вдохнуть его полной грудью.       Голос сокольничьей продолжал звучать, она ещё что-то объясняла и доказывала не то Андрею, не то Агате, а мысли Князева уже улетели куда-то очень далеко, будто стремясь к чему-то едва достижимому.       И, как часто бывало, вместо едва достижимого поток мыслей стаей пуганых птиц свернул к далёкой деревушке на окраине княжества. Воспоминания всколыхнулись в сердце тянущей, болезненно-тёплой волной, солнечным лучом меж серых грязных туч сверкнули улыбки друзей, которых Андрей никогда больше, возможно, не увидит. Сашка, Поручик, Маша, Яшка, Лось... Как бы хотелось Князеву хотя бы весточку от них получить, узнать, что с ними всё в порядке!       — ...Андрей! Ты вообще меня слушаешь?       — А? — встряхнувшись, он сообразил, что Анфиса всё это время что-то старалась ему доказать. — Да, конечно!       — Ты не слушал, да? — усмехнувшись, Агата покосилась на Фису с подозрительно-заговорщическом видом. — Тогда будет даже интереснее.

***

      "Даже интереснее" обернулось изнурительными тренировками, на проверку оказавшимися даже тяжелее, чем регулярные боевые упражнения с личной свитой Сергея Князева, которые Андрею приходилось повторять день ото дня, начиная с далёкого детства. Агата знала, к чему идёт, и явно собиралась добиться успеха вне зависимости от того, насколько это вымотает её кровного брата.       Она стремилась добиться от Андрея магии — пусть даже он всё ещё не был уверен в том, что девушка вообще в своём уме. Магии не спонтанной и случайной, а вызванной сознательно, с полным на неё правом и знанием, как управлять силой, текущей по венам. Пока что у Князева выходило лишь почувствовать странное покалывание в кончиках пальцев и тёплую волну, едва ощутимо прокатывающуюся по спине от загривка до поясницы, но упрямую северную ведьму, кажется, и это радовало: по крайней мере, Агата не переставала говорить, что её магия ощущалась точно так же.       — С другой стороны, — проговорилась она однажды, сидя рядом с обессиленным Андреем и отпаивая его травяным чаем, — некоторые люди могут служить проводниками и накопителями магии, но само таинство колдовства им неподвластно. Кто-то способен накапливать в себе магию, как скупердяй копит деньги, но не сможет отдать, разве что, силой отобрать её. Кто-то вполне может отдавать магию, но только после того, как кто-то поделится ей с ним. Возможно, ты из таких?       "Всего лишь возможно?" — думал Андрей и злился: не то на Агату, не то на самого себя.       "Возможно."       Ему хотелось, чтобы это было о нём. Хотелось услышать уже, что он бесполезен, что нет в нём ни капли магии, и что Агата ничего от него не добьётся, что он накапливает магию, или передаёт кому-то, — не ей ли самой? — или в принципе не способен как бы то ни было касаться её, лишь бы не чувствовать себя настолько глупым и беспомощным.       Впрочем, были и положительные стороны: он настолько выматывался, что у него не оставалось сил переживать о чём-то другом, а потому ни ухудшившееся состояние медведя-берсерка, ни Волк, всё чаще пропадавший вне замка, ни то и дело приходивший требовать встречи с медведем Иоганн его не волновали так, как могли бы. Точнее, пожалуй, как должны были бы волновать, если бы Андрей мог рассуждать более здраво и замечать все те крошечные детали, которые взволновали бы и его, и Агату, в любой другой ситуации, но они оба были слишком измотаны...       Иоганн заходил не просто так: до него всё чаще стали доходить известия о том, что вместо жуткого медведя-оборотня во главе флота Дикого Севера встал огненный человек. В письмах заодно описывались чёрный ворон, предвестник беды, и пламенная кошка, чья шерсть, усыпанная тёмными пятнами, в лучах солнца горела, словно лесной пожар, но эти незначительные и определённо приукрашенные писарем мелочи горбун предпочитал даже от самого себя скрывать в глубинах своей памяти. В конце концов, ему казалось, что так будет гораздо безопаснее, ведь если хоть на мгновение допустить, что звери тоже были оборотнями, а огненный человек — колдуном... это было всё равно что сразу признать своё поражение. Признать, что все его германские корабли ничего не стоят перед северным флотом.       В окрестностях Нордурхьярта стали собираться вороньи стаи. Птицы, чёрные, слово сама ночь, кружили над замком, будто предвещая беду — но никто не мог бы увидеть в этом грозное знамение. А кто мог — свернулся клубком на огромной кровати, усталый, без сил тихо всхлипывая во сне, который был заполнен запахом летних трав, ощущением тяжёлой конской головы на своих коленях и бесконечно сияющих карих глаз напротив.       Сергей Князев, воспользовавшись слабостью своего сына и его кровной сестры, плавно оттеснил его от правления. Вначале Андрей был даже благодарен отцу за помощь, не замечая, как опасно сверкают его глаза и как в них то и дело мелькает отблеск былого величия, а когда понял, что что-то не так — было уже поздно.       Волк, чувствуя, что его брат теряет себя и что в замке боле нет ему места, убегал прочь: Сергей зверя ненавидел лютой ненавистью, и нескольких сильных ударов по спине его тростью Волку, тогда ещё маленькому волчонку, хватило, чтобы понять, кого следует избегать так долго, как только возможно.       Со временем Андрей, поначалу желавший лишь отделаться от изнурительных тренировок, — то, что казалось лишь мыслительным процессом, при котором Князев все свои силы старался согнать в кончики пальцев, становилось с каждым днём всё тяжелее и тяжелее, — начал чувствовать какой-то странный азарт: ему уже хотелось не доказать, что никакой магии у него нет, а прорваться через собственные внутренние стены, выплеснуть всё то, что билось внутри, пытаясь найти выход.       Однажды днём, когда Князев, сидя на грязном берегу у подмёрзшей воды, пытался смыть кровь, натёкшую из носа от перенапряжения, из-за серых суровых туч выглянуло робкое зимнее солнце: оно мягко коснулось лучами его светлых волос, легонько путаясь в кудрях, пощекотало за ухом, привлекая внимание. Андрей поднял голову — и пропал, растворяясь в неверном бледно-жёлтом сиянии, играющем сверкающим многоцветьем в сугробах вокруг, отражаясь в каждой снежинке и распадаясь на такие оттенки, которых молодой князь никогда не видел.       Солнечный свет будто придал ему сил: молодой князь потянулся к нему навстречу, позволил солнцу проникнуть к нему под кожу, впитаться в каждую клеточку его тела, согревая и ободряя изнутри. По спине прокатилось привычное тепло, пальцы обожгло, точно огнём, и Андрей почувствовал, как внутри него точно расцветает, расправляя свои лепестки, большой цветок.       "Цветок папоротника!"       Воспоминания о купальской ночи хлынули в него холодным горным потоком, но, как ни странно, они не сломали цветок и не затопили: наоборот, всё то, что ужасало Андрея и заставляло волноваться, будто бы подкармливало его.       "Я могу сделать всё, что угодно!"       Ощущение всесилия и вседозволенности захватило Князева с головой: ему казалось, будто уже не было перед ним никаких преград, будто никто и ничто его не остановит, ни Охотник, ни отец, ни сам дьявол, если бы ему взбрело в голову объявиться на белом свете. Он видел, как его пальцы окутывало золотисто-жёлтое сияние, как оно растекалось по рукам, подбираясь к плечам, касаясь волос, — почти физически Андрей чувствовал, как магия вытекает из него, оборачивая в некое подобие кокона, как у бабочки, шевелит волосы, пробуждая в нём давно, казалось бы, забытое ощущение свободы и ветра, расправляющего за его спиной невидимые, несуществующие крылья.       В нос ударил яркий запах сухой травы и леса, взявшийся неизвестно откуда тёплый летний ветер закрутился вокруг него вихрем так, что Андрею на мгновение показалось, будто он летит над землёй, словно вольный сокол.       "Андрюха!.."       Знакомый голос ножом полоснул сердце, Князев вскинулся, вздрогнув, распахнул глаза, судорожно оглядываясь по сторонам. Все его инстинкты кричали о том, что Миши здесь нет и быть не может, но отчаянная, безнадёжная мысль, вынырнувшая из глубины подсознания, билась внутри его головы, как пойманная бабочка, истрёпывая прекрасные крылья и теряя многоцветную пыльцу, убеждала, что Андрей обязательно должен мчаться на зов, забыв обо всём, искать Мишу, лишь бы только этот голос и дальше звучал с такой любовью и нежностью.       — Миша! Я здесь! — выкрикнул он, ни на что не надеясь. Ответом ему был лишь далёкий волчий вой да ткнувшийся в руку мокрый нос Волка, который уже несколько минут стоял неподалёку, ожидая, когда наконец его друг обратит на него внимание. Зверь точно чуял, что вот-вот Андрей оживёт, станет собой прежним, и ждал, когда он наконец позовёт его.       Далёкий лес откликнулся холодным молчанием, но надежда увидеть вдруг Мишу уже поселилась в сердце, и Князев сорвался с места, рванулся на голос, не разбирая дороги.       Мёрзлая земля то и дело норовила обернуться мокрой жёлтой травой, на которой так легко поскользнуться и упасть, расквасив себе нос в кровь и разве что не выбив себе зубы об случайный камень или бревно, но Андрей не останавливался: разбушевавшаяся в нём магия будто обращала его в хищника, что готов мчаться по следу, не останавливаясь ни на отдых, ни для охоты, ни ради чего бы то ни было ещё. Ему то и дело казалось, что конечности его обратились в звериные лапы, дробно стучащие по насквозь вымерзшей грязи, что за ним остаются не человеческие следы, но животные, что если обернётся — увидит, как землю расчертили полосы от мощных когтей.       Но он не оборачивался: ни сил, ни желания не было. Дикий инстинкт гнал его вперёд, и всё, что Андрей видел — смазанные цвета и бьющий в лицо ветер.       Он даже не сразу осознал, что прибежал к отцовской тюрьме, до которой обычно приходилось ехать на лошадях целый день: ужас и острое волнение овладели им, когда до рассудка наконец-то дошло, что он такой путь преодолел за... Солнце ещё не опустилось за горизонт, а значит, даже день не закончился!       "Спаси её, княженька!"       Голос Миши зазвенел над ухом, Андрей дёрнулся, повернулся в одну сторону, в другую, пытаясь понять, что происходит, пока наконец громкий женский крик не привлёк его внимание. Недолго думая, он метнулся в приоткрытую дверь, промчался по короткому подземному коридору, и ворвался в небольшую залу ровно в тот момент, когда чуть было не случилось непоправимое.       Тело светловолосого парня, на вид чуть старше него самого, лежало в углу, изо рта его стекала зеленоватая пена. Возле него, разъярённая, окутанная снежным вихрем, стояла Агата, сжимая в руках серебрящийся лёгкой голубизной кинжал, похожий на осколок льда, оправленный в железо, лицо её было искажено болью и ненавистью. Напротив неё, в центре залы, стоял Сергей Князев, опираясь на трость и держа пистолет направленным в грудь прекрасной в своей ярости ведьмы.       — Ты! Ты убил его! — провыла Агата, не замечая, кажется, появления Андрея, и бросилась на старого князя.       Тот, защищаясь, отшатнулся, нажимая на спусковой крючок.       В следующую секунду время будто замедлилось. Андрей кинулся наперерез, готовый пожертвовать собой, но спасти Агату, и будто со стороны увидел, как его глаза загораются золотым светом, как с его губ срываются слова какого-то древнего языка, сплетаясь в колдовской заговор, как из-под земли с рычанием вырывается зелёная трава, опутывая Агату и отца, словно живые доспехи, а ещё несколько побегов выросли на пути пули, и он сам, кажется, становится гораздо выше, заполняя собой всю залу, которую тут же захватывают полевые травы.       Сергей пошатнулся, оплетённый зеленью.       Агата, охнув, выпустила из рук клинок.       Андрей, измотанный последними неделями, рухнул на землю. Последним, что он увидел, было лицо Миши: воспоминание о том, как он нёс его прочь из купальского леса.