Князь и конюх

      Что делать?       Сказать Агате? Так она не подумает ни о каких опасностях, сорвётся с места взбешённой демоницей, лишь бы отомстить за брата. Отец? Нет, точно нет, это его желанием было налаживать отношения с германцами. Сам он точно не справится с Иоганном, готовым убить самого князя ради своей цели.       Хост, ворон Анны-хранительницы, устроившийся на шкафу поудобнее, прищёлкнул клювом, кося алеющими глазами то на медведя, то на волка, словно оценивая, кто из двух животных менее опасен для его перьев, и решился перелететь обратно на стол. За ним — или это Андрею только показалось? — потянулся едва заметный шлейф холода и искрящихся в свете свечей крошечных серебристо-белых снежинок.       Волк, фыркнув, сел у андреевой ноги, и Князев готов был поклясться, что он закатил глаза, глядя на ворона. Откуда-то из-за его спины послышалось низкое, глухое ворчание: Саша не стал отмалчиваться и поднялся на лапы, подбираясь на шаг ближе.       "Медведь-берсерк, волк, готовый отдать жизнь, и насмешливый ворон... Не та команда, которую я хотел бы видеть бок о бок с собой в таком случае, но всё лучше, чем быть одному."       За окном завыл ветер, хлестнул снежными водоворотами по стенам, и на мгновение Андрею показалось, как на фоне грязно-белых гор где-то вдалеке мелькнула крылатая фигура с длинными, распущенными волосами. Мгновение спустя весь замок содрогнулся, будто по земле ударила огромная рука какого-то жуткого великана, гулко пронеслось по всему замку эхо хлопающих крыльев, и волна холода от них прокатилась по коридорам, распахнув двери.       Точно подсознательно Князев почувствовал, что это всё как-то связано с Агатой, и выскочил из медвежьей опочивальни, бросился к сестре, поднимаясь по винтовой лестнице выше в башню, к её спальне. Он даже не подумал о том, что дверь может быть заперта, что Агата может заморозить её своей магией, чтобы никого не впустить, если ей действительно не по себе. Всё, что волновало его — благополучие северной ведьмы.       Когда он ворвался в комнату, служившую Агате спальней, княжна подняла на него заплаканные глаза, будто затянутые кровавой сеточкой, и только сейчас Андрей понял, как сильно она устала и вымоталась за последние дни, смерть брата высосала будто из неё все жизненные силы, превратила красивую, властную девушку в бледную тень самой себя. Она попыталась подняться с кровати — и пошатнулась, чуть не падая на пол, вцепилась в страхе в изголовье, закусила губу, разве что не прокусывая её до крови, осела на одеяло и вдруг разрыдалась, подвывая так жалобно и надрывно, что Волк, не пожелавший оставаться наедине с берсерком и Хостом, заскулил, виляя хвостом, и подлез мордой под её руки, слизывая солёные капли и стараясь хоть как-то отвлечь свою любимую хозяйку.       — Всё хорошо, я с тобой, — тихо прошептал Андрей, сел рядом, прижимая к себе обессилевшую ведьму, и мягко коснулся губами бледного, холодного виска. Агата, дрожа все телом, прижалась к его плечу, жмурясь и точно стараясь в объятиях друга спрятаться от всего мира. Сейчас Князев отчётливо видел, что несмотря на то, что они смешали свою кровь и стали друг другу родными по крови, на самом деле братом он ей никогда не был и никогда бы не стал. Как бы добра Агата не была к нему — на первом месте всегда стоял Злат, готовый в любой момент рискнуть всем, что только было в его жизни, ради блага младшей сестрички.       И Андрей впервые в жизни сознательно потянулся внутрь себя, туда, где растворился, сияя золотистым светом, цветок папоротника, дар хранителя леса, который они с Мишкой отвоевали у жуткой, мертвенно-холодной ночи Купала, не приказывая этой силе, но призывая её по полному праву, почувствовал, как летняя магия струится в его крови, согревает кончики пальцев, пробиваясь через кожу светящимся ореолом. Осторожно, не будучи уверенным, как именно пользоваться своим даром, он коснулся рукой агатиных волос, прочёсывая длинные, растрёпанные пряди пальцами и будто оставляя на них россыпи перемигивающихся звёзд. Крошечные огоньки превращались в тонкие, на взгляд даже тоньше паутины, золотистые нити, обвивали волоски, сливаясь с ними и оставаясь едва заметным сиянием, мягко переливающимся от прядки к прядке.       — Ты... не боишься меня?.. — хрипло прошептала Агата между всхлипами. Андрей покачал головой.       — А зачем мне бояться самого близкого мне человека? — он провёл рукой по её спине и вдруг почувствовал, что что-то не так. Под пальцами ощущалось нечто влажное, будто всё платье княжны было мокрым насквозь, и Князева пробрала дрожь. — Что с тобой?..       — Я Воронья королева, — в надтреснутом голосе Агаты послышалась горькая насмешка над самой собой. — Это великий дар и вместе с тем страшное проклятие в том мире, где не скрывать то, что ты ведьма — смерти подобно... Видишь ли, чем меньше ведьма использует свои силы, тем хуже оно оборачивается для неё самой.       Вскочив на ноги, Агата с безумным хохотом вдруг с силой дёрнула своё платье, разрывая тонкую ткань и оставаясь полностью обнажённой, отпихивая от себя ненужную одежду ногой. Убедившись, что ничто ей не помешает, девушка резко развернулась к Андрею спиной, и Князев не смог сдержать судорожного вздоха.       Тонкая, нежная кожа была покрыта грубыми шрамами, будто кто-то сёк княжну нещадно самыми жёсткими плетьми, наслаивающимися друг на друга, наползающими, словно уродливые гусеницы, поверх них красовались багровыми полосами свежие раны, и Андрей с ужасом понял, что влагой, пропитавшей платье, была кровь, заливающая всю спину алыми потёками. Из двух самых больших ран, рассекающих спину идеально ровными полосами, торчали иссиня-чёрные перья, изломанные, протыкающие своими стержнями бледную кожу и будто напоминая о том, что когда-то на их месте были крылья.       — Вот что бывает с Вороньими королевами, у которых нет подданных! — взвизгнула она, и из этих ран вдруг плеснула чернота, с синим блеском, непроглядная, шелестящая, словно дорогие одежды германских красавиц, будто бы живая, и обернулась большими крыльями, покрытыми потёками крови. — Смотри, князь, кого в сёстры взял! Ведьмачку, что не смогла никого защитить!       — Агата...       Та только снова расхохоталась, кружась в облаке чёрных перьев, затанцевала на месте, забывшись, в каком-то яростном, беспорядочном танце. Андрей попытался её поймать, успокоить, притянуть обратно на кровать, но куда там — девушка ускользала из его рук, хлопала крыльями, ещё больше растравляя раны, и всё смеялась.       Скрипнула дверь, и вдруг Агату словили чьи-то сильные руки, не давая больше шевелиться. За её спиной оказался тот, кого Князев был вовсе не готов увидеть, и от того расплылся в улыбке, слегка ошалевшей, но не менее счастливой.       — Совсем вы без меня распоясались, — проворчал Саша, одетый в лохмотья, поднимая княжну на руки и донося до кровати. — Помнишь, что Горшенёв смешивал от свежих ран? Сможешь сам мазь для Агаты намешать?       Андрей закивал, показывая, что всё помнит и сделает, и внезапно обернувшийся человеком берсерк, не говоря больше ни слова, махнул рукой ему на дверь. Вздохнув судорожно, Князев выбежал из комнаты и бросился вниз, под башню, туда, где у Агаты хранились травы. Его подсознание работало само по себе, вспоминая слова Миши, услышанные когда-то случайно, руки шарили по маленьким веничкам, развешанным по стенам, растирая, смешивая, разводя лунной водой из стоящей на столе здесь же серебряной плошки и пахнущего чем-то острым масла, превращающего обычную воду с крошками травы в что-то, куда более подходящее для размазывания по коже.       От готовой мази ярко пахло нагретым на солнце сеном, сухими цветами и чем-то ещё, терпким и сладким, она напоминала беззаботные моменты в Горшенёвке, которые почти стёрлись из памяти, но вдруг пробудились, хлынули потоком в голову, топя Андрея в тепле и полузабытом счастье: вот они с Мишкой, Сашкой и Поручиком валяются на холме у реки, то и дело шутливо пихая друг друга в бока и дурачась, пытаясь свалить кого угодно, только не себя, в воду, — при всём усердии лежавших по обе стороны от княжича Миши с Сашкой, самого Андрея не уронили ни разу, а пару раз он ловил себя на том, что Горшенёв придерживал его за руку, не позволяя скатиться по крутому склону вниз, — вот Машка-ведьма, смеясь, рассыпает по высохшему полю сверкающие, потрескивающие искры, которые успевают затухать раньше, чем коснутся травы, танцует, приминая босыми ногами стебли, и шаль, наброшенная на плечи, разлетается за её тонкими, хрупкими плечами, словно большие пёстрые крылья.       Андрей моргнул, и воспоминание сменилось, пока он ещё не успел открыть глаза.       Глаза Миши, так близко, сияют под светом полной луны, он мягко улыбается, кладя руки на его, Андрея, щёки, гладит подушечками больших пальцев кожу, которая, кажется, горит от смущения, и чуть наклоняется, будто спрашивая разрешения поцеловать, а получив его — осторожно касается андреевых губ своими, ласково, едва ощутимо, чтобы не напугать, чтобы не сделать чего-то не так, а сам Андрей обнимает его за шею, чуть улыбаясь в губы.       Миша сидит на дереве, клонящем свои ветви к самой воде, прикрутив к длинной палке тонкую нить из животных жил, на конце которой — кривой крючок из рыбьей кости с наживкой, жирным червяком, выкопанным только пару часов назад в огороде у Цвиркуновых, облизывает губы, следя за сосновым плутом, мягко покачивающимся на речных волнах. Андрей на соседней ветке, любуется Мишкой и тем, как он замирает практически без движения, не отрывая взгляда от воды, чтобы заметить малейшее подёргивание лески и вытянуть рыбу, которой судьбой предначертано будет оказаться на палочке над костром.       Они сидят у костра, не говоря друг другу ни слова, следя за тем, как медленно догорает последнее бревно. Вокруг носятся ночные мотыльки, то и дело пытаясь нырнуть в огонь, от чего их уберегает Андрей, отпихивая палкой, где-то далеко ухает сова, в углях лежат две последние картофелины, а половина недавно выловленной рыбы лежит на глиняной тарелке, ожидая, пока кто-то из них проголодается.             "...Андрей! Очнись!"       Его будто перетряхнуло всего изнутри, когда в мысли ворвался холодный, искрящийся льдинками голос, чем-то похожий на голос Агаты, но при том разительно отличающийся. Волна обжигающего, серебристого льда поднялась в сердце, выталкивая из него горьковатую сладость воспоминаний, отдалась болью куда-то в ухо — Андрей распахнул глаза, выныривая из омута, в который его затянули мысли о Мишке, и обнаружил Хоста, сидящего у него на плече и больно щиплющего его за ухо.       — Ты с ума сошёл, птица? — возмутился Князев, спихивая ворона с плеча. Тот оглушительно каркнул, слетая на стол, и перехватил лапой мокрую травку с красивыми, терпко пахнущими цветами. — Что это?..       — Дур-р-рман! — презрительно выдал Хост, дохромал, припадая на одну лапу, до края стола и сбросил травку на пол, в пыльный угол. — Отр-р-рава! Тебя обмануть пытались, Андр-р-рей! И Вор-р-ронью кор-р-ролеву отр-р-равить! Кто-то знал, что ты дур-р-рак, и в тр-р-равах не р-р-разбир-р-раешься!       В алых глазах ворона насмешка над всем вокруг светилась постоянно, вне зависимости от того, что происходило с ним или окружающими его существами, но сейчас, когда он заговорил о Вороньей королеве, Андрею на мгновение показалось, будто в самой глубине тёмно-кровавых глаз сверкнуло искреннее волнение, будто что-то настоящее, человеческое пробудилось в колдовской птице.       "Сначала Злат, теперь Агата... Не слишком ли часто используется яд в последнее время? И всё после того, как Иоганн приехал, но Агату-то зачем ему убивать? Я мог бы понять, если бы он старался подставить её убийцей отца, но..."       "Нет. Причина не важна. Я должен защитить Агату, и это важнее всего."       Показалось ему, или в алых глазах Хоста на долю момента промелькнуло уважение? Ворон будто читал его мысли, буравя пристальным взглядом, и впервые за всю свою жизнь Андрей, боровшийся за право думать самому, чтобы никто не лез ему в голову, почувствовал благодарность птице за то, что она не требует от него облекать в слова все те тревоги, мечущиеся у него в голове.       "И всё же, если это и вправду Иоганн — не похож он на того человека, который будет просто убивать всех направо и налево. Должно быть, однажды Агата перешла ему дорогу, и с тех пор он затаил на неё злобу..."       — Дур-р-рак, — почти ласково каркнул ворон. — Не тор-р-рмози! Вор-р-ронья кор-р-ролева ждёт!       Кивнув, Андрей подхватил плошку с мазью и бросился обратно, в комнату, где оставались Саша с Агатой. Хост летел за ним, то и дело обгоняя, но потом возвращаясь по широкому кругу — настолько широкому, насколько позволял узкий проход винтовой лестницы, уводящей наверх, в спальни, — и то и дело что-то высказывал хриплым, ворчливым голосом.       — Долго ты, — выдохнул Саша, не оглядываясь, когда Князев всё же ввалился в комнату, чувствуя странную слабость во всём теле, будто бы те несколько мгновений воспоминания вытягивали из него жизненные силы.       — Его задер-р-ржали! — не терпящим возражений тоном заявил ворон, опускаясь на подушку и замирая угольным пятном на белой наволочке. Только сейчас Андрей заметил бледную, словно смерть, Агату, лежавшую на недавно выстиранных простынях и почти сливавшуюся с ними цветом кожи. — Дур-р-рак! Дур-р-рман к звер-р-робою пр-р-ривесил!       — Дурман?.. — слабо переспросила княжна. — К зверобою? Они, конечно, похожи, но я не смешала бы их нарочно, чтобы никого не запутать...       С каждым словом её кожа будто бы снова приобретала цвет, а когда Хост перебрался чуть ближе и коснулся клювом почти прозрачной, бледной щеки, Агата вдруг улыбнулась — так ясно, счастливо, будто и не лежала только что без сил.       — Я знаю, кто это сделал, — выдохнул тихо Андрей. Агата вздрогнула, открыла глаза, глядя на него пристально и требовательно. — Но скажу только после того, как ты придёшь в себя и отдохнёшь как следует, хорошо? И... боюсь, тебе придётся кое-что мне рассказать.