Князь и конюх

      Из Нордурхьярта Андрея провожали только звери: уходил он тайно, не предупреждая ни Агату, ни кого-то из своих близких, но Волк, спящий чутче, чем цепные псы Сергея Князева, почти бесшумно выбрался из псарни и последовал за конём след в след, ни единым звуков не выдавая своего присутствия. Сдал его Хост, раскатисто крикнув "дур-р-рак!", на что Волк, не выдержав такой наглости, рыкнул в ответ. После этого Андрей присмотрелся и всё же заметил угольно-чёрную, будто рассеивающуюся в ночном лесу, шерсть Ваарен и два золотисто-изумрудного огонька, поблёскивающие на её морде, редкие огненные всполохи лисьей шубки, — рыжая помощница Игоря окутала себя снежным вихрем, который должен был скрывать её шерсть, но даже плотный снег не мог полностью изничтожить её осеннюю рыжину, — а пару мгновений спустя и Волк нагнал перешедшую на рысь Серебрянку, заглядывая в глаза своему человеку с вопросом и одновременно возмущением.       — Даже мой приказ не может оставить вас дома, да? — мягко улыбнулся он, и Волк коротко взлаял, помахивая хвостом, будто соглашаясь.       Едва отделяющимися от ночной черноты тенями они сопровождали его до границы леса: когда укрытые снегом ели сменились полем, то и дело прорезаемым редкими полосами голых берёз, стая осталась позади, и Андрей, обернувшись, увидел волков, стоящих плечом к плечу, лису, усевшуюся между их лап, и большого чёрного ворона, устроившегося на голове Волка. С болью в сердце Князев подумал, что, возможно, видит их в последний раз. Если его поиск не увенчается успехом, если он слишком задержится и опоздает, то германцы могут добраться до Нордурхьярта и обрушить на него всю свою мощь и ненависть, уничтожая всё живое на своём пути, Ваарен, Хост и лиса вернутся к своим хозяевам-хранителям, а Волк, верный Волк, останется растерзанным и недвижимым телом на холодных камнях, и его тёмно-алая кровь окрасит собой белый снег.       Когда звери скрылись из виду, Андрей сморгнул слёзы, выступившие от бьющего в глаза ветра, и прижался к шее Серебрянки, вновь ушедшей в галоп. Из-за спины, пронзая ледяной воздух и зажигая в сердце Князева какой-то дикий, яростный огонь, донёсся волчий вой — Ваарен и Волк взвыли на два голоса, низкий, с глухим хрипом вой Волка смешался с высоким, чистым голосом Ваарен, и, будто отзываясь на их призыв, небо расцветилось голубовато-белыми полосами Сияющих Лент.       В этом всём Андрею чудилось тоскливое прощание, и что-то внутри сжалось болезненным комком: стиснув зубы, он про себя поклялся, что обязательно вернётся, что бы ни случилось, на последнем издыхании, задыхаясь и истекая кровью, но вернётся, уткнётся носом в пахнущую травами волчью шерсть и сдохнет под боком у Волка. Обязательно. Он не подведёт своего друга.

***

      Копыта Серебрянки дробно простучали по до боли знакомой дороге, и взмыленная кобыла влетела в распахнутые ворота, едва успевая остановиться, чтобы не снести вытянувшегося, но всё же знакомого Андрею парня, отскочившего в сторону на всякий случай и стянувшего шапку со своих рыжеватых кудрей.       — Княже!       — Яшка! Живой!       Князев соскочил с седла на хрусткий снег и бросился обнимать старого друга. Страх и волнение за то, что Цвиркуновы держат на него обиду за дела давнего прошлого, развеялись в миг, стоило только ему через яшкино плечо заметить его старика, выбирающегося из избы с широкой улыбкой.       — Какими судьбами, Андрюх? — счастливый, не верящий, кажется, в происходящее Яша засиял ярче, чем начищенный самовар. — Мы думали, после того лета...       — Замолкни! — рявкнул вдруг старик Цвиркунов и прохромал к ним через снег. Князев невольно улыбнулся, безмолвно благодаря за то, что он не дал Яше заговорить про Мишу: Андрей не был уверен, что смог бы без слёз выдержать этот разговор, а на лишние чувства и эмоции у него сейчас не было времени. — Нечего языком трепать, мальчишке и без того тяжело пришлось!       Огрубевшие от постоянной работы пальцы старого плотника — на мгновение Андрей почувствовал болезненный укол вины за то, что так и не узнал его имени тогда, пять лет назад, — пробежались по тонкому, едва заметному шраму на щеке, который оставил ещё щенком разыгравшийся Волк, коснулись шеи, где красовался ожог от давней стычки с бандитами, решившими напасть на Нордурхьярт, и в глазах старика блеснула отеческая мягкая жалость.       — Досталось тебе, а? — вздохнул он и потянул Князева за плечо к распахнутым дверям избы. — Пойдём, поешь с дороги, а там и расскажешь, что тебя домой привело...       Это "домой" так ударило под дых, что Андрей с трудом смог вдохнуть. Он так привык называть домом Нордурхьярт, что и не задумывался даже, считает ли замок по-настоящему безопасным и любимым им местом, а сейчас, входя в сени старостиного дома и вдыхая запах огня, полыхающего в печи, и горячей еды, выставленной на стол, Андрей чуть не расплакался, как маленький ребёнок, от внезапно нахлынувшего облегчения.       За пять лет здесь ничего не изменилось, кроме, само собой, обитателей этого дома: если бы не разошедшаяся метель за окном, то казалось бы, что вот-вот из-за кустов высунутся вихрастые макушки Миши, Сашки и Поручика, что через открытую дверь донесутся птичьи пересвисты и детский смех, далёкое ржание коней, шум ветра, прилетит аромат полевых цветов и далёкий, едва ощутимый запах речной воды, что вот-вот время повернёт вспять и вернёт его в жаркое, солнечное лето.       В лето, где остался счастливый, беспечный Мишка, Ворон и Лунный, пахнущие сеном и солнцем, наивные шутки, дуркование, купание в реке, — правда, Андрей так ни разу и не окунулся в одиночку, всё цеплялся за мишины руки, боясь снова уйти под воду, — Машка и её баловство с огнём, ночёвки на выкраденном у Ивана Павловича вязаном пледе, который когда-то достался ему в откуп от Зиночки из третьего дома, и растёртые с сахаром ягоды полуденицы-княженики...       ...и нежные, словно облетающие с яблонь лепестки, поцелуи, такой до боли мягкий блеск в мишиных глазах, когда он смотрел прямо на Андрея и будто бы не существовало для Мишки больше ничего, кроме них двоих и князевской смущённой улыбки.       Яшка, вспугнутой птицей заметавшийся по дому, принялся переставлять горшки и блюда с печи на стол, и тихое постукивание глины об дерево вытянуло Князева из его мыслей. Он попытался было помочь, но старик Цвиркунов фыркнул и пристукнул его костылём по руке, кивая на свободный стул. Намёк был вполне ясен: будучи хозяином избы и всей деревни, живущий по заветам предков плотник просто не мог позволить гостю самому себя обслуживать, и сам Андрей не нашёл в себе сил расстраивать его и, едва заметно кивнув, опустился на плотно сбитый стул.       — Давай, княже, налегай, не тушуйся, — растрескавшиеся губы старика скривились в улыбке, когда Андрей, только что пообещавший себе, что лишь пару кусочков съест, набросился на еду, словно несколько лун голодал. — Не кормят тебя в этом вашем городе, а? Совсем не кормят?       — Кормят, — пробубнил Андрей с набитым ртом. Жареная стерлядка, от которой ему откромсали здоровенный кусок, на вкус была слегка сладковатая, нежная, гораздо вкуснее и жирнее, чем те сухие тощие осётры, которых ставили на стол в Нордурхьярте кухари, слушавшиеся Князева-старшего. — Да только чем дальше от отца, тем вкуснее еда становится, и дышать всё легче и легче.       — Неудивительно, — усмехнувшись, Яха подсел к нему на соседний стул и подтянул к себе блюдо с пышками, разве что не ворча, как довольный пёс, когда в его рот отправился первый кусок. — Я бы вообще постарался рядом с ним дышать поменьше! Чай будешь? По сашко-мишкиным сборам! Последний мешочек остался, как знал, что не надо растрачивать попусту.       — Мог бы и не спрашивать! — Андрей заулыбался, жмурясь от удовольствия. — Да варенья, варенья малинового не жалей! А то знаю я тебя, притворишься, что достаточно наложил, а сам от силы ягодки две кидаешь!       — Да когда такое было?       — Да когда такого не было?       Яшка расхохотался и, вновь растрепав кудри, принялся шарить по полочкам за печью, выискивая нужный мешочек и одновременно рассказывая истории, произошедшие в Горшенёвке за последние пять лет.       Андрей, наевшись до отвала, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, улыбаясь и почти не слушая яшкины байки. Он знал, старый друг не обидится на то, что все его слова пропускаются мимо ушей: пожалуй, Яха был единственным на князевской памяти, кто чувствовал, когда стоит просто трепать языком, не ожидая интереса в ответ, а просто разряжая обстановку и позволяя другу расслабиться, почувствовать себя в безопасности.       — С местным хранителем знаком-то уже? — выгнул бровь старик Цвиркунов, отвлекая его от сладкой дремоты, понемногу пробирающейся в голову. Андрей, с трудом разлепив глаза, перевёл взгляд на плотника и, не зная, как лучше ответить, неопределённо покачал головой. — Хотя, как не знаком-то, без знакомства с этим бесом ты и не доехал бы... Говорят, он полевика-погорельца взашей выгнал! И спутницы его, лисы бешеные, всё огнём полыхают, вмиг спалят любого, кто им не по сердцу!       Князев едва сдержал смешок: он слишком хорошо помнил, с какой заботливой улыбкой Игорь отпускал духов к нему на Север, и как "полевик-погорелец" сверкал глазами в зале Луносвета, готовый лицом к лицу встретиться с теми, кто лишил его родного поля. Пожалуй, даже если бы Папоротник и захотел, то не смог бы просто так изгнать ворчливого, чем-то похожего на печёную картошку, старичка. Да и лиса не показалась ему особливо бешеной. Игривой, шустрой, хитрой, чрезмерно любопытной — да, пожалуй, но ни злобы, ни тяги к разрушению всего вокруг Андрей в ней не замечал.       — Врёшь, старик, — Яша заулыбался, шутливо огрызаясь на деда. — Хранитель наш хороший, добрый, зря никого не обидит. Сколько я в лес за дичью да пушниной ходил? Все пять лет! И ни разу не заблудился, ни разу с пустыми руками не вернулся, а если и блуждал, так лисы меня к деревне выводили!       — Хороший хранитель Мишку бы в лесу укрыл.       Эти слова вдруг разом оборвали всё тепло и спокойствие, окутавшее Андрея. Яха вздрогнул и опустил взгляд, разом становясь будто бы ниже и меньше, в ясных глазах полыхнул отблеск затаённой вины, точно напоминание о Мише было для него более болезненным, чем просто потеря лучшего друга.       — Не надо, дед...       — Чего не надо-то? — старик поднялся на ноги, заваливаясь на хромую ногу и будто подпирая всё своё тело костылём. — Мишка в его владения ушёл! Отвернулся он от нас, лисы ему дороже, чем люди! Сколько мы ему откупы носили, а всё равно не помог, сволота!       Яшка вскинулся, стискивая зубы, разве что не кинулся на деда с кулаками. Андрею показалось, что он вот-вот ударит либо старого плотника, либо его самого, но Цвиркунов оказался куда сдержаннее: вмазал кулаком в стену изо всех сил, зашипел едва слышно от боли и выскочил на улицу, не замечая даже того, что может замёрзнуть в одной домашней рубашке.       У Князева сердце защемило. Не так всё должно было быть! Не так! Они должны были просто посидеть втроём, поговорить, решить, что делать дальше и как Андрею искать путь к восточной ведьме, но не должен был этот разговор заканчиваться семейной ссорой!       — Прости, я... Я сейчас вернусь... — пробормотал он едва слышно и выбежал из дома. Ещё с крыльца он заметил цепочку следов, уводившую прочь с участка, и, виновато оглянувшись на входную дверь, решил найти Яшу, явно ушедшего прочь от домов.       Следы уводили к узкой полоске леса, птичьим клювом прорезавшую ровное снежное одеяло, укрывшее поля. Несмотря на снегопад, превращающий всё вокруг в серо-белое месиво, тёмная человеческая фигура, которая могла принадлежать только Яше, выделялась на фоне окружающей белизны, и Андрей поспешил к ней, пробиваясь через метель и сугробы.       Цвиркунов покосился на него и виновато опустил голову, точно боясь встретиться с ним взглядом. В руках он держал что-то, похожее на нарезанную полукружиями морковку, но вид при этом был такой, будто Яшка по меньшей мере убил кого-то этой морковкой и теперь искренне раскаивается.       — Ты не виноват, — выдохнул Андрей, аккуратно касаясь рукой его плеча. Яша неопределённо мотнул головой. — И хранитель тоже...       — Деду это объясни, — тоскливо отозвался Яха. — Он, конечно, мне про меня ничего не говорит, но иногда смотрит так... как будто сердце насквозь выжигает. Ещё и за коней злится, что я весь табун упустил.       Наступила тишина. Князев не знал, что сказать, Цвиркунов сам не продолжал разговор, и в оглушающем молчании, казалось, можно было расслышать, как падают снежинки на их плечи, волосы, задерживались на ресницах и таяли, едва заметными каплями скатываясь по щекам. Где-то вдалеке между деревьев завывал ветер, путаясь в ветках и сметая с них снег, какая-то крупная птица, закричав из чащи, взметнулась в небо, чёрным пятном разбивая сплошную белизну.       И вдруг, будто бы из ниоткуда, снежную тишину прервало далёкое конское ржание.       До боли знакомое. Такое, что Андрей, кажется, и через десять лет узнал бы этот голос, вспомнил бы ощущение тёплых золотисто-солнечных волосков под рукой, недоверчиво-любопытный блеск каре-лиловых глаз и жаркое дыхание, пахнущее сеном.       И точно так же, из ниоткуда, словно солнечный луч, прорезающий угольно-чёрные тучи, с другой стороны поля появились две точки, с каждым ударом сердца становящиеся всё больше. С их появлением даже метель унялась, и Андрей всё чётче видел взбивающие снежную перину ноги, развевающиеся на ветру гривы, слышал призывное ржание и фырканье, будто кони, мчавшиеся к ним через снег, скучали по Князеву не меньше, чем он сам по ним.       Он бросился навстречу коням раньше, чем они пересекли поле, и в глазах всё поплыло от слёз счастья, когда он уткнулся носом в шею Лунного, а Ворон, верный мишкин Ворон, сам ткнулся мордой ему в волосы, пожёвывая губами. Ещё каких-то несколько мгновений назад, кажется, Андрей был просто рад видеть прекрасных ахалтекинцев, с которых началось его знакомство с вольной жизнью в Горшенёвке — сейчас же его сердце разрывалось от того, что не может вместить в себя все те чувства, что всколыхнулись шальной волной.       Обрывки верёвок на конских шеях и потёртые, исцарапанные узденицы, затянутые слишком туго и оставившие после себя протёртые полосы на голове и морде, — тоже, впрочем, связанные из верёвок, — Князев тут же стянул, радуясь, что жеребцы его запомнили и позволили себя освободить от пут, чтобы не стало ещё хуже.       — Вы чего тут делаете, дураки? — зашептал он, не задумываясь даже о том, что кони не смогут ему ответить. — Вам бы в конюшнях от мороза прятаться, родные мои...       — Они никому, кроме Мишки, не давались, — сдавленным голосом пробормотал Яша, делая шаг вперёд. Ворон недоверчиво всхрапнул, ударив копытом об снег, и на всякий случай Цвиркунов не стал приближаться, поднимая руки. — Ушли из деревни, как только за Мишей цепные псы твоего отца в лес рванули, а там их кто-то из соседней подстрелил, словил да к себе уворовал. Меня отец чуть не прикончил на месте, когда понял, что я туркменов упустил... Правда, потом сбежали оба, не знаю уж, выручали друг друга, или случайно вместе вырвались, да только с весны бегали здесь по округе, будто бы ждали кого-то. Сколько я их по полям выслеживал, когда впервые увидел, петляют, что те зайцы. Я, вон, за ними и вышел... Думал, может, повезёт...       Он вытянул руку, отдавая Андрею наломанную морковку, и Князев, перехватив пару кусочков, протянул их жеребцам. Те с фырканьем, осторожно, до странного аккуратно сняли губами угощение с покрасневших от холода пальцев, согревая своим дыханием ладонь.       — В этот раз зима куда жёстче, чем раньше, — вздохнул Андрей, ласково трепля Лунного по широкой морде. — А я не смогу остаться, чтобы уговорить их слушаться. Им бы на конюшню...       — Не дадутся, — покачал головой Яша. — Кроме Мишки и тебя, видимо, не дадутся никому.       Но Андрей уже знал, что надо делать. Вольнолюбивые кони, почему-то доверившиеся ему, послушали бы любой его команды, как слушали Мишу тогда, пять лет назад, когда Горшенёв посадил к Лунному на спину перепуганного и совершенно не умеющего сидеть в седле княжича, — и тот, почему-то, его не скинул! — а значит, и сейчас может получиться.       — Ях, подойди-ка... — Лунный нервно дёрнул ушами, когда Цвиркунов рискнул подойти ещё на шаг. — Тихо, тихо... Мишке доверился? Ну? Чем я хуже? Смотри, с Яшкой пойдёте, в конюшню, в тепло... Ладно?       Ворон почти обиженно тряхнул головой, отворачиваясь, но умница Лунный, переступив с ноги на ногу, повернул морду к Яше и, фыркнув, ткнулся мордой в яшкино плечо, будто смиряясь с тем, что лучше уж с незнакомым человеком, но в тепле, чем гордыми вольными конями, но на холоде.       — Пойдёмте домой, мои хорошие... — пробормотал Яшка, протягивая ахалтекинцам остальную морковь, и оба коня, рискнув довериться, пошли за ним, взрывая копытами снег.