Князь и конюх

      — Чует моё сердце, германцы ещё вернутся, — протянул Саша, откидываясь взмокшей от напряжения спиной на мягкий снег и расслабленно жмурясь. Белый сугроб, послуживший ему кроватью, тут же пропитался кровью из его открывшихся от движения ран, и Андрея по сердцу полоснуло клинком вины. — Что будешь делать, князь? Опустишь руки, забьёшься в дальний угол, как твой отец, надеясь, что пронесёт? Или...       — Сражаться, — рыкнул Андрей и сам испугался стали, зазвеневшей в его голосе. — Ольгу с Анфисой они убили от безнадёжности, в последнем яростном броске загнанной в угол крысы. Пока будут набираться сил — мы успеем подготовиться к новой битве, и в этот раз я не оставлю Нордурхьярт.       — Ты ничего не сможешь противопоставить псу, — Саша прервал его, заставив вздрогнуть и опустить глаза. Сталь уверенности, на мгновение обжёгшая сердце, исчезла, как и не было её. — Агата не врала? Ты и правда лишён теперь сил, которыми тебя одарил хранитель-Папоротник? Что простой смертный может сделать против создания Преисподней?       Они оба замолчали. Андрей опустился на поваленное дерево, прикрыв глаза и пытаясь взвесить все "за" и "против", Саша затих, зарывшись поглубже в снег, точно рассчитывая, что холод заставит его раны перестать так надсадно ныть. Благодаря волшбе Полоза они заживали куда быстрее, чем обычно, и всё же урсолаку явно снежные купания приносили облегчения больше, нежели целебные мази, вот он и не упускал ни одной возможности отдохнуть.       На сердце у Князева всё ещё было неспокойно. Отступившие было тревога и ощущение опасности вернулись сторицей, и теперь он отчаянно продумывал все возможные неприятности и способы от них избавиться, словно бы это могло помочь ему держать и себя, и всё вокруг в своих руках.       — Саш?.. — позвал он едва слышно, но даже так голос его сорвался.       — М?       — Мне плевать на силы Папоротника. Я стал князем без них, и дом свой защитить смогу сам, без помощи колдовства. Докажу и тебе, и Агате, что не просто так просиживаю престол, слышишь? Клянусь.       Лось едва слышно хмыкнул, снег хрустнул от его движения, и когда Андрей открыл глаза, увидел грязно-алое месиво снега и оттаявшей от тепла земли на том месте, где только что лежал друг, и Сашу, поднимающегося понемногу на ноги с кривой ухмылкой. Он ничего не сказал в ответ, только потянулся как следует, хрустя спиной, и протянул Князеву руку, всё так же ухмыляясь, но Андрею и этого было достаточно. В этом простом жесте чувствовалось доверие и готовность быть на одной стороне.       Самым главным было то, что они всё ещё вместе, что дружеское плечо всегда будет рядом, до последнего мгновения, а значит, хотя бы несколько лун ещё они переживут.

***

      Когда на следующее утро Сергей Князев торжественно открыл врата Нордурхьярта и сгрудившаяся под ними толпа хлынула во внутренний двор, Андрей, старавшийся не привлекать к себе лишнего внимания и прятавшийся на замковой стене, поёжился и поглубже спрятался в меха, наброшенные на плечи. Он не хотел видеть, как отец, словно гордая утка-мать, поведёт людей, собравшихся со всего княжества, внутрь замка, который сам Андрей считал своим домом. Да, тут было ничем не лучше, чем бок о бок с отцом в деревянном тереме в детстве, но всё же хоть какое-то чувство спокойствия и умиротворения окутывало его, когда Князев укладывался на кровать, набрасывал на себя одеяло и закрывал глаза, слыша под боком мерное дыхание Волка.       Всё равно придётся заходить в залу, всё равно придётся видеть глаза людей, полные неискреннего восхищения! Всё равно никуда не сбежать с праздника жизни, обагрённого кровопролитием, с роскошного пира на телах двух хрупких девушек, которые могли бы прожить долгие лета, встретить тех, кто стал бы им надеждой и опорой в жизни, завести детей — или никогда не завести, тут уж не ему, загнанному в рамки княжеских условностей, судить, — и умереть в счастливой старости, а не вот так, в жестоком и несправедливом бою.       Андрею претило радоваться и улыбаться, когда на душе тяжёлым камнем залегла скорбь, но выбора у него не было. Происхождение и княжеский титул обязывали его веселиться наравне со всеми, он просто не мог подставить так своего отца, как бы он к нему не относился, и Агату, для которой грядущие часы пира стали бы единственной возможностью отдохнуть, прожить охватившее её горе и боль потери, уткнувшись в пахнущую лесом и мокрой землёй шерсть огромного медведя и наглаживая лобастую голову буро-серого волка.       А потому, смирившись со предстоящим ему испытанием, Князев глубоко вдохнул и направился в замок, надеясь, что всё пройдёт хоть как-то спокойно.       — У моего сына до сих пор нет своего собственного шута! — выкрикнул старый князь, поднявшись из-за стола ровно в тот момент, когда Андрей вошёл в залу, и толпа ликующе взревела. Все уже были наслышаны о том, что Князев-старший собирается присмотреть для своего сына личного слугу-скомороха, который станет одним из самых влиятельных людей в княжестве, после правящей семьи, но объявление этого во всеуслышание всё равно вызвало бурные восторги и обсуждения. — Каждый, кто хочет попробовать ухватить свой шанс...       Он взмахнул рукой, чуть не задев севшего рядом сына, и все собравшиеся на пиру люди, проследив за его движением, впились взглядами в сжавшуюся у стены, за женским столом, Надежду Князеву. В пальцах мать Андрея комкала нервно платок, которым, кажется, только что вытирала слёзы, катившиеся по щекам, и прикрывала им небольшой свиток, в который подразумевалось заносить имена и клички тех, кто рискнёт своей судьбой и сунет нос в осиное гнездо семьи Князевых. Старик Рыжий, который был шутом ещё при молодом Сергее, умер, не оставив наследников, и теперь нужно было как можно внимательнее приглядываться к каждому человеку на пиру, замечать в каждом из них свои достоинства и недостатки, чтобы в конце сделать свой выбор.       — Прав ты был, князь! — хохотнул Богучар, угодливо заглядывая старику в глаза и изгибаясь всем телом, стараясь одновременно не упасть грузным телом в блюдо с горой еды и принять как можно более подобострастный вид. — Мальчишка-то пообтесался в деревне, теперь вон каким молодцем вырос! Настоящий князь! В отца весь!       — Твоими советами, — хмыкнул Сергей. Андрей испытал прилив каких-то странных, смешанных чувств к скользкому, словно угорь, боярину: с одной стороны, его попытки подлизаться к отцу раздражали Князева-младшего невероятно, но с другой... если бы не он, Андрей никогда бы не оказался в Горшенёвке, не встретил бы друзей, не узнал, что бывает не только отцовская грубость и холод, но и жаркая, словно огонь, близость почти братского плеча, искры, полыхающие в глазах напротив, глазах, полных любви и понимания, а не осуждения, к которому он успел привыкнуть за детство.       К горлу подкатил ком. Чтобы не расплакаться при всех от нахлынувших воспоминаний, Князев часто заморгал, прогоняя слёзы, и потянул к себе на блюдо куропатку, отломал от неё крыло, вгрызся в мясо, разламывая зубами тонкие кости, и в рот ему потёк сок со вкусом трав, в которых куропаток, разложенных теперь на огромном деревянном подносе, держали несколько часов, чтобы мясо вобрало в себя весь их аромат, и красной смородины, которую всего лишь в прошлом году высадили в саду за Нордурхьяртом и на зиму перетёрли с мёдом, а с вечера вывалили в огромную бадью, сунули туда же куропаток и оставили на ночь, и сейчас мясо отдавало летней кислинкой ягод и мягкой, точно последние солнечные лучи поздней осенью, сладостью мёда.       Вкус мяса перебил всё, и молодой князь, прикрыв глаза, разве что не заворчал, как Волк, со смачным хрустом разгрызающий кости только что пойманного им зайца. Казалось, вот только недавно, в домике Марии-Океаниды, он с таким же ворчанием проглатывал нежные куски рыбы, выловленной тут же в океане, и наслаждался спокойствием, окутывающим его с ног до головы, а всё равно чувствуется, будто несколько лет во рту ничего вкуснее трав путников, которые в путешествиях отбивали аппетит на ближайшие несколько дней, не было.       Вслед за первой куропаткой он прикончил и вторую, размазал по ломтю хлеба изрядный шматок масла, поверх него уложил полную ложку чёрной икры и, откусывая сразу большой кусок, загрёб себе на блюдо варёной картошки, щедро присыпанной укропом и окутанной жарким паром. Крупные, разваристые клубни ожидала та же участь, что и несчастных куропаток, и молодому князю пришла в голову мысль, что, возможно, стоит брать с собой больше еды, чем раньше, на время путешествий, чтобы с таким голодом не набрасываться на яства.       Насытившись, Андрей плеснул себе мёда, зажмурился, сделал большой глоток холодного, шипучего напитка, выдохнул шумно, чувствуя, как яркий, сладкий вкус мёда на языке сплетается с ягодно-травяной приторностью мясного сока, как по всему телу растекается тёплое расслабление, и почувствовал себя намного лучше, чем утром. Да что там утром — кажется, даже в первые дни в Горшенёвке ему не было так хорошо! Единственным, что отравляло ему удовольствие от еды, были прикованные к нему взгляды каждого в зале. Князеву ощущалось, будто бы вельможи и крестьяне, впервые сидевшие за одними скамьями бок о бок, отвлекались разве что на накладывание себе на блюда яств, от которых ломились дубовые столы, и тут же снова поедали его взглядами, ожидая неизвестно чего.       Не в силах выносить всеобщего внимания и тягостной, постылой тоски, которую навевали все эти взгляды, молодой князь отодвинул от себя блюдо, отставил чарку, не допивая плещущийся в ней золотисто-солнечный мёд, тихо извинился перед отцом и сидевшими вокруг вельможами и, виновато улыбнувшись матери, вышел на улицу, стараясь отдышаться от спёртого, полного лизоблюдства и подхалимства воздуха внутри замка.       Доверившись чему-то подсознательному, что вело его подальше от разгулявшегося пира, Князев вышел к саду, который летом дарил мягкую тень, а зимой являл собой довольно удручающее зрелище. Здесь, среди голых деревьев, укутанных снегом, ощущение чужих взглядом наконец-то отпустило его, и, пройдя в самую глубь сада, Андрей, отвернувшись от замка, опустился на каменный фонтан, который отец поставил здесь два года назад, насмотревшись на германские сады. Сытость и хмель не пускали в голову мрачные мысли, и князь позволил себе просто разглядывать деревья и кусты вокруг, не согласные будто с тем, как их высадили ровными рядами, и разросшиеся молодыми отростками во все стороны.       — Здрасте, княжонок! — раздался за спиной чей-то голос. Андрей вздрогнул и обернулся: молодой парень, примерно его возраста, с закрытым маской лицом, разглядывал его с другой стороны фонтана, склонив голову. Чёрно-алый, на германский манер, шутовской двуконечный колпак позванивал при каждом его движении крошечными золотистыми колокольчиками, а в случайных жестах угадывалось почти лисье хитрое изящество. — Говорят, шутов вам подыскивают?       — А ты попробовать хочешь? — шут захихикал, закивал. Хмыкнув, Андрей прищурился, разглядывая его пристальнее. Молодой, ловко сложенный, он, кажется, был единственным, кто не надеялся местом при дворе выбить благополучие для всей своей семьи, а действительно пришёл сам ради себя. — Не выйдет. Отец не станет слушать моего мнения, хоть бы я и выбрал тебя, а не кого-то из этих стариков-лизоблюдов.       — Почём знать, почём знать, — вновь захихикал шут, и колокольчики на его колпаке вновь зазвенели, когда он одним ловким прыжком взобрался на каменный борт фонтана и на носочках перебежал к князю ближе, глядя теперь на него сверху вниз. В глазных провалах маски виднелись смеющиеся искорки, пляшущие в шутовских глазах, вот только цвета этих глаз разглядеть всё никак не удавалось. — Ведьмачку-то вы, княже, посадили на престол, да отца своего переспорили. Авось и со мной та же случайность выйдет!       Было что-то в этом парне такое, что заставило Андрея улыбнуться против его воли. Сейчас, когда их не разделял фонтан, он смог разглядеть, что шутовской костюм был стянут неаккуратными, грубыми стежками, ткань на него пошла старая и потрёпанная, со следами не то грязи, не то краски, и по всему выходило, что этот молодой шут ещё недавно жил в одной из бедных деревушек наподобие Горшенёвки, где, наверное, о схватке с германцами узнают только через луну.       "Если кого-то и брать в замок шутом, так его," — мелькнула в голове шальная мысль. Князев этой мысли улыбнулся: то, что паренёк из отдалённой деревни, пробившийся в Нордурхьярт, станет его, Андрея, выбором, совершенно точно вывело бы отца из себя.       — Тебя как звать-то, шут? — спросил он, силясь разглядеть глаза незнакомца в темноте за маской. — Так и быть, замолвлю за тебя словечко перед стариком.       — А хоть серым волком зовите, княже, не ошибётесь! — шут соскочил с фонтана и со звенящим смехом прошёлся колесом по заснеженной дорожке с такими ужимками, что Андрей расхохотался уже в голос. — Может ли кто-то из тех дурней, что изгаляются перед Сергеем свет Князевым, ради одобрения готовых грызть обсосанные богатеями кости, сделать что-то подобное?       — Не может, — согласился Андрей. Парень склонил голову, пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, сам себе кивнул и, подскочив ближе, вдруг ткнул Андрея в кончик носа. Тот опешил, не нашёл ни единого слова, чтобы осадить зарвавшегося крестьянина, и шут, воспользовавшись его заминкой, улыбнулся так, что даже маска сдвинулась, открывая кожу, чуть тронутую щетиной.       — Так вот и помните об этом, княже, когда старый хрыч будет своих ставленников продвигать.       И, чуть дёрнув головой, от чего колокольчики опять тоненько зазвенели, он запрыгнул на борт вокруг фонтана и будто бы в пару шагов перебежал на другую сторону. Когда Андрей отмер и обернулся, пытаясь проследить взглядом за странным парнем, того в саду уже не было.