Князь и конюх

      Снаружи уже сновали слуги Сергея Князева, огораживая возле леса большой круг, в котором шутам предполагалось соревноваться в ловкости, скорости и гибкости, расставляли факелы и разводили костры, чтобы развеять надвигающуюся уже зимнюю темноту, освещая пространство вокруг, и только бросали на Андрея недоверчивые взгляды, словно желая спросить, что это его из замка выгнало, и зачем он притащился сюда.       — Отец попросил приглядеть за вами, — буркнул Андрей, не обращая особого внимания на происходящее вокруг. Его мысли были заняты только молодым шутом в чёрно-красных одеждах.       "Серый волк — зубами щёлк! Пришёл украсть тебя, светлый княже, из лап злобного дракона."       Неужели и правда Мишка? Могли ли так сойтись звёзды, чтобы тот, кого Андрей готов был искать хоть на горных вершинах, хоть на океанском дне, оказался от него на расстоянии вытянутой руки? Стоял так близко, окутанный запахом леса, улыбался, словно без слов напоминая о том, что он всегда был рядом... Неужели это возможно?       Могла ли судьба наконец повернуться к Андрею лицом? Он то и дело ловил себя на мысли о том, что, возможно, Океанида не правду о пророчестве рыбьих костей ему сказала, а какие-то не имеющие никакого отношения ни к нему, ни к Мише, слова, лишь бы его обнадёжить и успокоить, отблагодарить как-то за всё то, что он сделал для Бескрайнего берега... Но что, если это вовсе не так? Что, если и правда волком, идущим на Север по лисьим следам, был Миша, парень с волчьим духом и диким ветром, путающимся в волосах?       Казалось, прошло всего несколько мгновений, но вокруг уже достаточно стемнело, пока Андрей был погружён в свои раздумья. Он часто заморгал, возвращаясь в настоящее, огляделся — и обнаружил, что чуть в стороне от освещённого факелами круга подтащили деревянный помост, и сейчас устанавливали на нём три богато украшенных трона: для него самого, Агаты и отца. Сам Сергей Князев тоже уже был здесь, и как только слуги закончили своё дело, он поднялся на помост и попытался было усесться на центральный трон.       Не тут-то было. Дерево тут же ощетинилось острыми, как иглы, ледяными шипами, а с неба чёрным ураганом на пошатнувшийся от удара помост спикировала Агата, тут же расправившая крылья и отгородившая старого князя от мест, которые ему не были предназначены. Недовольно нахмурившись, тот отступил на шаг и занял самый бедный и неброский трон, будто нарочно стоявший почти за теми, что предполагалось занять правящей чете.       — Поднимайся, князь, — мурлыкнула княжна, улыбаясь Андрею и опускаясь на своё место. Её трон должен был быть таким же, как и у самого Андрея, разве что, чуть более изящным, но она не была бы собой, если б не украсила его по собственному усмотрению, а потому теперь его спинку украшали цветы изо льда, на каждом из которых сидела либо бабочка с полупрозрачными крылышками, либо пчёлка, где-то на ледяных листочках прятались осы и шмели, а подлокотники стали похожи на крылья.       Поднявшись по деревянной лестнице, Князев окинул взглядом всех, собравшихся вокруг отгороженного для шутов пространства. Толпа переговаривалась, ожидая, когда он произнесёт речь, но сами желающие занять место княжеского шута уже вошли в освещённый круг, и затихли, стараясь показать себя в наилучшем свете под пристальным взглядом голубых глаз. Среди них, делая вид, что ему, в общем-то, плевать на мнение князя, замер тот, единственный, кто был по-настоящему важен.       — Пусть каждый, кто хочет подняться к княжескому престолу, станцует со мной один из тех танцев, которым меня учил отец, — выдохнул Андрей, и над поляной повисла тишина, прерываемая только едва слышными шёпотками: кажется, люди сомневались в здравомыслии молодого князя, предлагающего такое испытание. — Мне не нужен шут, который не сможет угадать, чего я от него ожидаю. Кто не хочет рисковать, может уже сейчас покинуть это место.       — Ты с ума сошёл? — зашипел Сергей Князев ему на ухо, подскочив со своего места, но Андрей только отмахнулся. Он вглядывался в толпу, стараясь не останавливать свой взгляд только на шуте в чёрно-красном, и только надеялся, что Миша, если это был он, выдаст себя. — О чём ты думаешь, щенок? Забыл, кто тебя на трон посадил?       — Никто меня на трон не сажал, — холодно откликнулся молодой князь. — Мы с Агатой всего добились сами, а ты и пальцем не пошевелил, чтобы сделать для меня хоть что-то.       — Предатель, — это хлёсткое слово отец практически выплюнул, отворачиваясь от сына. Агата, стоявшая рядом, не сдержала гордой ухмылки. Ведьма чувствовала, видимо, что старый беззубый пёс огрызается из последних сил, не имея больше власти над молодым и полным сил волком, и что самого Андрея больше не задевают эти болезненные, обидные слова.       Андрей стал настоящим князем, и слова человека, который никогда не воспринимал его всерьёз, больше не могут его ранить.       — Так что? — повысил голос Князев, не обращая внимания на недовольно ворчащего отца, вновь усевшегося на трон за его спиной. — Есть ли среди вас смельчак, что не испугается станцевать со мной?       Толпа зашумела, охваченная удивлениями и спорами за то, кто первый пойдёт в круг, и вдруг какое-то яркое пятно шевельнулось среди людей. Молодой шут сделал едва заметный шаг назад, быстро огляделся по сторонам, будто зверёныш, ищущий пути к отступлению, и, развернувшись, начал пробираться прочь от деревянного возвышения, явно отказываясь от испытания.       "Зачем тогда так явно раскрыл себя у фонтана? Зачем подходил? Зачем просил замолвить слово перед отцом?.."       Ответ напрашивался только один: если это и правда Миша, каким-то чудом пренебрёгший всеми законами здравого смысла и явившийся под светлые очи своего князя, то он почуял, что над самим Андреем из-за его поступка может нависнуть угроза, и теперь, оказавшись так близко к раскрытию собственной личности, решил уйти, пока не стало слишком поздно.       — Миша?.. — бессознательно позвал Андрей, не заметив того, как это имя сорвалось с губ, и несмотря на то, что вокруг было слишком шумно, шут в красно-чёрном колпаке вздрогнул, выпрямился, будто услышал его голос, и едва не обернулся.       Этого было достаточно. У Князева перехватило дыхание, сердце забилось так, будто он только что в одиночку пробежал весь лес, всё его существо запело, его дух, когда-то дравшийся с призрачным медведем и неоднократно дававший отпор отцу, будто проснулся от долгой зимней спячки, вскинулся диким волком, завыл на Сияющие Ленты, как Волк, ещё совсем недавно встречавший его из путешествия к Бескрайнему берегу, и в нетерпении принялся рыть лапой снег, готовый мчаться навстречу своей судьбе.       — Агата...       — Беги уже, — улыбнулась княжна и, не дожидаясь ответа от кровного брата, встала перед всеми, расправив крылья. — Мой князь слишком добр, и не сможет сделать достойный выбор. Что насчёт потанцевать со мной?       Пользуясь замешательством толпы, Андрей быстро спустился с помоста на снег и, подчиняясь своему сердцу, бросился вдогонку за шутом. Откуда-то сбоку донеслись испуганные вскрики крестьян, и из-под их ног вынырнул Волк, не собирающийся бросать своего друга одного. Он побежал рядом, не обгоняя, но и не отставая, держась у бедра, притираясь шерстью к плотным льняным штанам.       Ноги вязли в снегу, но он не обращал на это внимания, упрямо пробиваясь вперёд, туда, где между деревьев мелькали обрывки красного, шуба, тяготившая Андрея, была отброшена в сторону, чтобы не мешала догонять того единственного, кто когда-либо был нужен молодому князю, и всё, что хоть немного осмысленно мелькало в его голове — один простой вопрос.       "Куда ты меня ведёшь, родной?.."       Неожиданно для Андрея они выбежали на открытое пространство, залитое светом поднимающейся над северными землями луны. Князев замер от удивления, оглядываясь и пытаясь понять, куда его вывел мелькающий впереди силуэт, и не сразу понял, что Волк у его ноги довольно машет хвостом, словно ручной пёс, узнавая местность.       Ну конечно! Вон, чуть поодаль, на бледно-ночном, перемигивающемся ранними вечерними звёздами небе, вычерчиваются башенки Луносвета, возвышающегося на холме, а обрыв, тянущийся от этого холма до самого Нордурхьярта, именно здесь клином вдаётся в лес, отступающий от края, словно мрачное воинство, бегущее от пустоты небытия, и оставляющий небольшую опушку, которую летом накрывает цветочный ковёр.       И именно здесь, на обрыве, замерла худая, высокая фигура, чью голову венчал двуконечный шутовской колпак с маленькими колокольчиками. В ногах у фигуры лежала маска, наполовину скрытая в снегу.       Миша. Его чудесный, любимый до боли Миша. Самый замечательный на свете, с отросшими до плеч волосами, недельной щетиной — но всё тот же, такой родной, такой близкий, и живой, самое главное, что живой!       — Мишка... — хрипло прошептал Андрей, не в силах сдвинуться с места. Шут обернулся, и мягкая, ласковая, до сладкой судороги в сердце знакомая улыбка согрела Князева изнутри. — Мишенька...       — Прости, светлый княже, — сорвавшимся на мгновение голосом откликнулся Горшенёв. — Не мог же я при папаше твоём к тебе на шею броситься.       В следующий миг всё пришло в движение: Андрей бросился вперёд, и в то же мгновение навстречу ему кинулся Миша, словно и не было никогда этих пяти лет разлуки, словно они расстались только вчера, и эта встреча была чем-то само собой разумеющимся. Едва не рухнув на снег, они вцепились друг в друга, словно голодные псы в добычу, пальцы стиснули плечи так, что наутро явно останутся синяки. По щекам Андрея текли слёзы, которых он не замечал, да и зачем было замечать что-то настолько несущественное, когда рядом наконец-то был Миша?       Волк заскулил, мордой ткнулся в андреево бедро, но Князев даже на лучшего друга внимания не обратил, только отпихнул в сторону, и зверь, обиженно взлаяв, отскочил в ближайший сугроб, демонстративно отворачиваясь.       — Миша, Мишенька, любимый мой... — шёпот сорвался на беззвучный плач, когда Миша поймал его лицо в свои ладони, стирая большими пальцами солёные капли, тёмные, почти чёрные глаза сверкали в лунном свете, искрились счастьем и замершими на ресницах слезами.       — Я рядом, княже... — выдохнул он, и это "княже" звучало от него нежнее, чем самое ласковое имя. Тихое "Андрюша" от матери, "Андрей" от отца, сказанное со странной теплотой в тот день, когда Князев впервые ударил слугу, посмевшего огрызнуться на него, "мой князь", шутливо проронённое Агатой, всё это и близко не могло сравниться с этим ласковым и тёплым "княже". — Знаю, ты не поверишь, но я не мог раньше вернуться...       Андрей, не в силах проронить ни слова, помотал головой, пытаясь донести до Миши, что поверит во что угодно, что тот скажет, лишь бы только он больше никуда от него не уходил. Здесь, в ночной темноте, под призрачным лунным светом, мишина близость казалась каким-то чарующим сном, и от страха, что всё это наутро развеется, словно туман, Андрей только крепче вцепился пальцами в его плечи, вглядываясь в медовую темноту глаз и выискивая там ответы на бесконечное количество вопросов, роившихся в голове.       За эти пять лет Миша вытянулся ещё больше, так что теперь Князеву приходилось почти запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо, волосы, раньше торчавшие в разные стороны, отросли до плеч и теперь вились мягкими кудрями, как у девицы, щёки кололись лёгкой щетиной, во взгляде появилась непривычная мягкая мудрость и уверенность, и Андрей бы отдал очень многое, чтобы узнать, через что пришлось пройти Мишке за эти пять лет и как вообще удалось выжить.       — Зачем... всё это?.. — пробормотал он наконец, набравшись смелости прервать эту колдовскую тишину. — Почему было просто не приехать ко мне?       — А как же красивый жест, княженька? — хмыкнул Горшенёв, щурясь, как довольный кот, которому наконец-то выдали целую крынку сметаны. — Да и... Я искал себя. Не мог позволить вернуться к тебе трусливой псиной, в страхе поджавшей хвост и убежавшей от опасности.       — Никто не назвал бы тебя трусом, Миш, — Андрей нервно засмеялся, утыкаясь лбом Мише в грудь. После всех переживаний, после пяти лет мыслей о том, что Миша мёртв, а если не мёртв, то не возвращается к нему только из-за того, что выбрал другую жизнь, услышать, что тот не хотел выглядеть трусом в его, Андрея, глазах, стало облегчением, будто весь Нордурхьярт разом упал с его плеч. — А если кто-то посмеет хоть заикнуться — так моё слово здесь закон, и лгуну отрежут его гнилой язык. Ты мой. И я не позволю никому...       — Ну, ну, распалился-то как, Андрюх, князем себя почувствовал! — Горшенёв отвесил Андрею лёгкий подзатыльник, охлаждая его пыл, и тут же об этом пожалел.       Серо-бурой молнией Волк, замерший в отдалении, бросился на него, оттеснил от Андрея, оскалился зло и, поднявшись на задние лапы, толкнул лапами на снег. Вздыбленный загривок и прижатые уши выражали его чувства лучше, чем могли бы выразить слова: зверь был крайне недоволен тем, что неизвестный человек, появившийся из ниоткуда, поднял руку на его друга.       — Волк! А ну назад! — рявкнул Князев, но волк будто и не услышал его, скаля клыки прямо в лицо Мише.       Тот, вдруг улыбнувшись, коснулся рукой пушистой волчьей щеки, и Волк, опешив, даже не укусил его в ответ на такую вольность.       — Вижу, у тебя и без меня защитник появился, светлый княже? — хохотнул Миша. — Слезай с меня, морда ушастая! Пойдём отношения налаживать, в замке, поди, вас уже обыскались!