Тсахик кораллового рифа

      Укротить цурака непросто. Еще сложнее — суметь удержаться на нем, не пропустив нырок. Порой даже бывалым наездникам не под силу с первого раза обуздать дикого цурака, они теряют равновесие в первые же минуты полета. Но Тоновари установил тсахейлу с этим грозным зверем, когда ему не было и пятнадцати, и теперь каждый в Ава’атлу называет его Всадником Цурака, даже соперники и гордецы. Наверное, сын оло’эйктана Титуса поэтому и повелся на спор с юным Кахуранги на счет того, что ему не под силу оседлать Одноглазого Алулуэя, — из-за своего имени.       Этот цурак был известен тем, что обитал за рифом свободно и одиноко, но сегодня утром охотники преподнесли вождю этакий дар в виде дикого морского чудовища, что клацал пастью и утробно рычал. Титус посмотрел на него и сказал: «Если к закату никто не приручит его, отпустить Алулуэя навсегда». Юные меткаины, конечно, были рядом, и Кахуранги, которому никогда не давало покоя то, что сын оло’эйктана известен под столь громким именем, предложил Тоновари спор «на слабо».       «Да неужели Всаднику Цурака слабо обуздать еще одного?» — так он сказал, широко ухмыляясь.       «Он станет мне братом», — последовал лаконичный ответ.       Обычно сын вождя не столь опрометчив в своих решениях, но сегодня он намерен раз и навсегда разобраться с глупцом-Кахуранги и его завистью, ведь на него смотрел отец. Оло’эйктан Титус всегда учил сына тому, что в будущем он должен будет стать защитником клана, примером, а значит не гоже терпеть ему всяческие унижения. Возможно, было здесь и какое мудрое решение, но юноша предпочел без боя не сдаваться. Сегодня к закату он оседлает Одноглазого Алулуэя, и весь клан будет гордиться своим будущим оло’эйктаном. Так решил Тоновари.       К тому же сегодня возвращаются тулкуны, и ему будет что рассказать своему духовному брату после долгой разлуки. Куда приятнее делиться личными подвигами, чем рассказами о мерной и спокойной жизни клана. Каналоа наверняка припас несколько историй о зарифовом мире, который увидеть меткаинам, к сожалению, не дано. А Тоновари, в свою очередь, поведает об укрощении Одноглазого Алулуэя.       — Невиданно, мой сын вздумал бросить вызов морскому демону, — насмешливо произнесла Окалан, даже не отведя взгляда от своего занятия — тсахик плела церемониальное ожерелье.       — Я слышу в твоих словах сомнение, мама, — отозвался Тоновари, рыская по маруи в поисках кожаного ремня. Без него верхом на цураке делать было нечего.       — Это не сомнение, а опасение, — только и сказала Окалан, невозмутимо протягивая сыну искомую вещь. — Алулуэя не зря так прозвали.       — Спасибо, — ответил будущий вождь, беря из рук матери ездовой ремень, подаренный отцом после прохождения обряда Икнимайя. — Я вразумлю твоим словам, мама. Но не отступлюсь от задуманного, — предупредил юный меткин, напрягшись. Но отговоров не последовало. Тсахик только тихо хмыкнула, продолжая невозмутимо вплетать жемчужины и раковины в будущее ожерелье. По всей видимости Окалан готовилась к чьему-то брачному обряду — Тоновари знал, что подобные украшения надевают невесты в день свадьбы. Но спрашивать, для кого оно, не стал, поспешил к обозначенному Кахуранги месту. Там его дожидался неукротимый цурак.       — Видит Великая Мать, сегодня особенный день для моего единственного сына, — непонятно к кому обращаясь, сказала Окалан, снова усмехнувшись, но Тоновари этого уже не услышал.       Он бежал по плетеным мостам, соединяющим маруи, и морской ветер бил его по лицу, трепля черные волосы. В нем горела юношеская страсть к подвигам, желание покорять мир и смеяться в лицо опасностям. Тоновари растили мудрым вождем, но сегодня он хотел утереть нос Кахуранги и оседлать Одноглазого Алулуэя, чтобы каждый увидел и подумал: «Вот он, наш будущий оло’эйктан». Сегодня он закроет глаза на мамины загадочные слова и собственное тревожное предчувствие. Эйва будет милостлива к нему, сын Титуса будет надеяться на благосклонность Великой Матери.       Не одного цурака он укротил за свои полные девятнадцать лет, и отец видел в этом доброе знамение. Оло’эйктан Титус говорил, что сама Эйва избрала его сына на роль следующего вождя, а тсахик клана, мудрая Окалан, лишь безмолвно подтверждала его слова. Не было никаких в том сомнений, что Тоновари защитит свой народ от любой угрозы, и поэтому юный меткаин сейчас спешил на встречу с Одноглазым Алулуэем, чтобы в очередной раз доказать правдивость отцовских надежд, которые он возлагал на сына.       — Эй, Тоновари! — голос Кахуранги он услышал еще издали и припустился быстрее. — Я уж забеспокоился, что ты не придешь!       — Многого ждешь от жизни, — парировал будущий вождь, широко ухмыльнувшись.       — Намного больше, чем ожидаю от тебя!       — Не паясничай, — вдруг осадил его один из собравшихся, и сын Титуса узнал в говорившем Айтоари, одного из старших друзей Кахуранги, который был самым рассудительным из знакомых Тоновари юных меткаинов. — Помни, с кем говоришь.       — Сейчас он один из нас. Верно? Мы на равных, — усмехнулся Кахуранги, недобро прищурившись.       — Мы никогда не будем на равных, — спокойно отозвался Тоновари, расправив плечи. — И ты это знаешь.       Ответом ему было злобное шипение и плеск океана. А затем он услышал рык — Алулуэй был недоволен своим нынешним положением. Пришло время высвободить монстра. Будущий оло’эйтан прошел мимо собравшихся юношей, имея при себе лишь кожаный ремешок, отцовский подарок, и собственную непоколебимость. Тоновари не был горд, когда говорил, что с Кахуранги они никогда не будут на равных, вовсе нет, ведь то была самая простая и неоспоримая истина. Таковы были многовековые традиции и устои клана Меткаина, и он, как сын вождя, был обязан отвечать за их сохранность. Тем более, что Кахуранги тоже имел первую татуировку — знак того, что юный меткаин успешно прошел обряд Икнимайя, как и сам Тоновари. У него были все основания, чтобы требовать к себе уважение.       Океан помнит тот день, когда молодые на’ви заявили о своем праве называться членами клана. Помнит и о том, как свирепы были цураки, как беспокойны волны. Но все же испытания были пройдены — всадники обуздали своих цураков. Тогда же Тоновари обрел духовного брата в лице Каналоа. Ему не было и пятнадцати, а Кахуранги стукнуло тогда семнадцать, наверное, поэтому он все никак не может простить Тоновари его удачливость, что смешалась с отвагой и силой. Сын оло’эйктана задумчиво нахмурился и прыгнул с корня мангрового дерева, оказавшись по пояс в воде.       Алулуэй, что был привязан крепкими лозами, сразу его заметил и на мгновение даже перестал биться, оценивая противника. У этого цурака был только один глаз из четырех — верно, тот еще задира. Шрамы рассекали его голову и пасть, добавляя и так устрашающему виду еще больше свирепости и дикости. Тоновари глядел на него издалека, чувствуя на своей спине многочисленные ожидающие взгляды. Он вдруг подумал о том, что его верный Моэрани вновь взбрыкнется, когда будущий оло’эйктан вздумает установить с ним тсахейлу после украшения Алулуэя. Цураки — звери ревнивые. Однако, пути назад не было, и Тоновари оскалил клыки, издав предупреждающие шипение — Алулуэй тут же вскинулся, забив по воде мощными плавниками. Да будет битва.       Под громогласное улюлюканье сын Титуса прыгнул на спину зверю, чувствуя, как разом напряглось мощное тело в попытках скинуть нежелательного седока. Цурак приглушенно зарычал, не в силах разинуть связанную пасть, а Тоновари поспешил установить тсахейлу, торопливо достав косу иза-за спины. Но замешкал, и Алулуэй вдруг разорвал путы, издав громкий победный рык. Сын оло’эйктана вцепился в отростки на голове зверя, едва не потеряв равновесие, а Кахуранги громко засмеялся, скаля зубы.       — Так его, Всадник Цурака! Не дай Одноглазому Алулуэю сбросить тебя в воду!       Но Тоновари боле не слушал его выкрики; теперь его заботило то, что цурак вконец одичал и порвал лозы, удерживающие его подле корней дерева. Он устремился в океан, туда, где был его дом. И сыну Титуса в пору было бы сигануть в воду, но он был слишком упрям, чтобы просто так сдаться, и юный меткаин вновь предпринял попытку установить тсахейлу с грозным зверем. Алулуэй брыкался и свистел, пытаясь избавиться от наездника, но тот крепко вцепился в его куру, в зубах удерживая собственную косу. Кожаный ремень был бесполезен сейчас, но он придавал уверенности, словно бы отец лично наблюдал за этой схваткой. И Тоновари закрыл глаза, сосредотачиваясь на собственном теле. Он сумеет удержаться одной рукой, а второй попытается установить тсахейлу. Тогда дело останется за малым.       Сын оло’эйктана распахнул глаза и сжал ногами мощную спину, освобождая одну руку, чтобы сделать связь. Все произошло за долю секунды, и Тоновари вздрогнул от того, какой силой обладал разум, с которым он сейчас был повязан. Старый воин Алулуэй доживал свои последние дни, ведь застал еще пору нескончаемых войн, что вели между собой рифовые племена, о которых слагали легенды и плакали в дни их памяти. Цурак служил верно самому первому оло’эйктану клана Меткаина, и потому не признавал никого кроме давно погибшего брата.       — Теперь я все понял, Алулуэй, — пытаясь перекричать рев ветра и плеск воды, проговорил Тоновари. — Ты свободен отныне и навсегда, я отпускаю тебя.       Какой же сильной должна была быть тсахейлу вождя и его цурака, если даже после установлении новой связи зверь остается непокорным новому наезднику. Алулуэй нес сына Титуса прочь от деревни Ава’атлу, в сторону Трех Братьев. Тоновари расскажет всем услышанную историю старого воина, но перед этим нужно добраться до дома или хотя бы до одного из многочисленных островов клана. И только завидев Ма’туун, юный меткаин оборвал тсахейлу и прыгнул в воду, позволяя цураку мчать в сторону кораллового рифа. Никто не должен обладать Одноглазым Алулуэем в его последние дни жизни. Совсем скоро он окажется с Эйвой, навеки преданный первому оло’эйктану клана Меткаина.       — Я вижу тебя, Алулуэй, — произнес Тоновари вслед улетающему цураку, а потом направился в сторону острова Ма’туун, намереваясь просить илу, дабы вернуться домой.       Но тут он услышал пение рога, оповещающее о том, что тулкуны вернулись после долгого путешествия. Кажется, он пропустит встречу с Каналоа, но зато будет о чем рассказать. Однако, сначала все же следует наведаться в Ма’туун.