Тсахик кораллового рифа

      Он не мог отвести взгляд. Все смотрел и смотрел, не отрываясь, на ту, которая танцевала на песке, словно в воздухе парила. В раковинах на ее многочисленных ожерельях и браслетах отражались огни праздничных костров, и Тоновари слепили все эти блики и отсветы, но он даже не щурился, чтобы не пропустить ни единого движения прекрасной Ронал. Прежде сын оло’эйктана никогда такого не ощущал, словно бы океан и небесное светило схлестнулись друг с другом, рождая нечто новое, подобное высокому и чистому. Он никогда не ощущал трепет сердца и сбитые мысли, ведь всегда был спокоен и рассудителен. Но юная Ронал одним лишь порывом смела все его устои, превратив разум в сплошную неразбериху, будто океан вдруг вздумал вынести на берег все сверкающие раковины и разноцветные камни. Тоновари был в смятении, но все-таки был абсолютно уверен в том, что должен слушать голос Эйвы и следовать ее зову. А Великая Мать говорила смотреть, и он — смотрел.       И все сразу стало таким незначительным: то, что Тоновари позволил Алулуэю уплыть, то, что пропадал на другом острове под всеобщее беспокойство и то, что возвращаться придется уже завтра утром. Остался лишь безмятежный океан, далекое пение тулкунов и танец прекрасной Ронал.       — Как увидел ее рядом с другим, так сразу смелость проснулась, да, Ноа? — сын Титуса вдруг услышал приглушенные веселым смехом голоса, что звучали совсем рядом.       — Не твоего ума дела, Киахи.       — Икнимайя давно позади. Не поздно ли ты спохватился?       — Самое время. Сегодня последний день сезона Сияющих Вод. Начинается пора свадеб. И раз тулкуны вернулись, мы сможем обручиться в их присутствие, — Тоновари начал догадываться, о ком шла речь, и сердце его ухнуло куда-то вниз.       — Какие светлые мечты. Боюсь только, что Ронал не шибко обрадуется.       — Она не хочет к себе внимания со стороны тсахик Окалан. Здесь все просто, Киахи. Даже ты поймешь, — послышался смешок, а будущий оло’эйктан взглянул в ту сторону, заметив двух молодых меткаинов, которые так же, как и он сам, не спускали взгляда с танцующей Ронал. Вот он, тот самый Ноа, который искал ее днем.       При чем здесь была мама, сын Титуса тоже догадывался — она ведь говорила о роли будущей тсакарим, приписывая ее юной Ронал. Весь его мир сразу же перевернулся, представляясь совсем под другим углом, словно дымку пелены сдернули. Тоновари вдруг осознал, что совсем упустил тот момент, что Ронал, наверное, не льстит возможность занять место тсахик клана Меткаина. Не желает она и вовсе уплывать со своего острова. Не станет признавать супруга в том, кого увидела впервые в жизни. Он снова посмотрел на Ноа, и весь разом подобрался от мысли, что дочь Атамайя, наверняка, выросла вместе с ним, знала его дольше жизни.       А танец все продолжался, и теперь танцевала Ронал не одна, а вместе с другими меткаинами острова, но среди них всех все равно была самой прекрасной и самой яркой.       Коли все так, Тоновари скажет ей обо всем, о том, что чувствует, о том, что творится в его душе при одном лишь взгляде на Ронал. Расскажет и о том, что говорила сама Окалан. Он будет честен, как никогда, и если в ее воле будет отвернуться и прогнать — он поймет, но не отступит, пока сердце прекрасной Ронал не оттает, и в нем не найдется место для будущего оло’эйктана. Так или иначе, но их встречи пожелала Великая Мать, и игнорировать ее волю сын Титуса не станет.       Он все смотрел на танец в свете костров, и понимал, что просто так отступить будет не в силах, ведь тогда не найдет покоя своему бушующему разуму и своему сердцу. Ронал все плясала, и украшения на ее теле сверкали тысячью искр, как мысли, что метались в сознании Тоновари. Когда закончится танец, он все расскажет и не устрашится ни гнева, ни раздражения.       — Ночью будет шторм, — будущий оло’эйктан даже вздрогнул от неожиданности услышать голос Лик’аана совсем близко. — Океан волнуется.       — Но горизонт чист, — возразил Тоновари, даже не взглянув на него.       — Тулкуны все видят быстрее нас. Они и сказали, а я привык им верить, — старый меткаин усмехнулся. — Шторм и в твоем сердце, сын Титуса. Зачем ты здесь оказался?       — Цурак меня привез, — нахмурился Тоновари, чувствуя в его вопросе подвох. — Алулуэй. Я уже говорил вам.       — А цураку, в свою очередь, повелела Эйва, — задумчиво произнес Лик’аан и на мгновение затих. — Я спросил не как, а зачем?       — Я не знаю, — вздохнул будущий оло’эйктан, и тут поймал взгляд Ронал. устремленный на него, но и его вновь смыло пестрым хороводом. — Великая Мать так решила.       — Не понимаешь меня, — усмехнулся тот. — А я знаю зачем. Чтобы ее повстречать, нашу громкоголосую да ладную Ронал. Вот в этом и дело.       Тоновари не ответил. Да и был ли смысл отвечать на то, что и так ясно? Все правда — никакой случайности не было в том, что именно этим утром поймали Алулуэя, что именно сегодня Кахуранги предложил свой спор, что именно в это мгновение прекрасная Ронал танцевала свой необыкновенный танец и улыбалась так, как Тоновари бы хотел, чтобы она улыбалась всегда. Лик’аан прав, он здесь за нею, за своей будущей тсахик. Ведь ты уже все решила, Великая Мать? И теперь дело останется за малым, за храбростью следующего оло’эйктана и осознанием юной меткаины, которая обязательно, вне сомнений, должна чувствовать то же, что и сын Титуса.       — Она ни на кого так не смотрит, как смотрела на тебя, — вдруг сообщил Лик’аан, а потом, не прощаясь, присоединился к всеобщему празднованию, оставляя Тоновари вновь одного.       А танец, кажется, подходил к концу. Меткаины звонко смеялись, и ракушки на их одеждах вторили их смеху, сверкая в свете огня. Ронал тоже улыбалась, и, нет-нет, но посмотрит на будущего оло’эйктана, который взгляда от нее не мог отвести ни на миг. Сегодня, в этот вечер радости, весь он принадлежит ей целиком и полностью. А коли не прогонит — так и на всю жизнь.       Но потом сын Титуса заметил Ноа, усердно пробивающегося в сторону Ронал, и тело его разом напряглось. Он помнил подробности услышанного разговора, и если сейчас не предпримет хоть что-нибудь — меткаина навсегда затеряется среди волн других судеб. Больше Эйва их не сведет. Однако, дочь Атамайя сама пронеслась мимо Ноа, направившись в сторону Тоновари, и шторм в его сердце начал утихать. Она выбрала его.       — Что-то ты шибко развеселый, Тоновари, сын оло’эйктана Титуса, — насмешливо заметила Ронал, бухнувшись на песок у его ног и устало зевнув. — Все смотрел. Никогда танцев не видел?       — Никогда не видел настолько прекрасного, — поправил ее меткаин, осторожно сев рядом. Сердце его забилось чаще.       — Наши девушки — самые красивые в клане, — кивнула Ронал, искоса на него посмотрев.       — По сравнению с тобою — все они блеклы, как жемчужины на фоне небесного светила. Я смотрел лишь на твой танец, Ронал.       — К чему все эти речи? — нахмурилась она, поджав губы.       — А то ты не догадываешься, — прошептал Тоновари, нагнувшись к ее лицу, и посмотрел прямо в глаза, в которых видел свое отражение. — Я ощущаю это здесь, — он положил руку на свою грудь, туда, где билось неспокойное сердце, — то, что говорит Эйва. Эта встреча, я знаю, была неслучайна.       — Все так, — неожиданно спокойно согласилась меткаина, посмотрев в сторону костров. — Великая Мать дала мне ответы на все мои вопросы.       — О чем же ты спрашивала?       — О том, быть ли мне тсакарим.       — Тсахик Окалан давно пророчит тебя на эту роль, — улыбнулся Тоновари, но, услышав напряженную тишину, посмотрел на Ронал и отшатнулся, увидев в ее взгляде гнев.       — Так ты все знал, — прошипела она, неожиданно вскочив на ноги. — Знал — и примчался сюда, чтобы забрать меня в Ава’атлу?! О, Великая Мать, как я была слепа!       — Постой…       — И встреча это — не изволение Эйвы, а все заранее продуманное! — неистовала дочь Атамайя, а внутри будущего оло’эйктана словно что-то ломалось. — Знала, что этот день настанет, — горько усмехнулась она, — но не думала, что буду так глупа!       — Ронал, я не знал ничего, — попытался убедить ее Тоновари, тоже поднявшись с песка, и осторожно сжал ее плечи. — Я, правда, не за этим здесь оказался…       — А зачем же? — процедила она, пытаясь скинуть его крепкие руки.       Он бы ответил правду, но она звучала бы подозрительно и нелепо. За ней он здесь, за своей прекрасной Ронал, которая так отчаянно не хотела становиться его тсахик. Но ведь ее воля видеть в нем недруга, решившего украсть ее чистую свободу. Ее воля смотреть диким взглядом и брыкаться, шипя обидные слова и угрозы. А Тоновари не слушал, он смотрел в ее глаза, ощущая тепло ее тела под своими ладонями, словно пытался впитать весь ее образ целиком, запомнить такой навсегда.       — Убирайся обратно в Ава’атлу, — вдруг прорычала Ронал, все-таки вырвавшись из его хватки, и ощетинилась. — Убирайся сейчас же!       И он повиновался сиюминутно, будто сама Великая Мать говорила ее устами. А океан, правда, был неспокоен — быть в эту ночь шторму.