Тсахик кораллового рифа

      Только тсахейлу с цураком смогла его отрезвить. До этого времени, пока нога Тоновари не коснулась воды, он был словно в странном забвении, не в силах перечить словам Ронал. Прогнала его обратно в Ава’атлу, и, наверное, это было справедливее всего, ведь на что будущий оло’эйктан в сущности своей надеялся? О чем лелеял свои эгоистичные желания? Неужто думал, что так легко сможет расположить к себе буйное сердце родом с острова Ма’туун? Все пустое, ведь в глазах прекрасной Ронал он увидел лишь необъятный гнев, адресованный ему, Тоновари, и с этим в тот миг ничего нельзя было сделать. Если смотреть правде в глаза, то он прекрасно знал о том, что Окалан больше всего на свете хочет видеть на месте свой тсакарим дочь Атамайя, хочет, чтобы она заняла ее место в будущем, став тсахик, чтобы передавала волю Эйвы народу Меткаина. Но был ли то простой расчет — Тоновари не знал, ведь мама всегда слушает сердце и разум одинаково внимательно, в отличие от сына, который привык полагаться лишь на ум.       Только сегодня изменил своим принципам и полностью отдался воле захлестнувших его чувств, будто в одно мгновение потерял рассудок. Это походила на наваждение, но в то же время было оно самое чистое и искреннее из состояний, словно будущего вождя вдруг постигло озарение. Он не имел права сдаться так просто, ведь, оставив позади Ронал, он оставил и часть себя, важную и невозможно прекрасную, без которой и жить-то будет не в силах. Однако, сейчас Тоновари все-таки потерпел поражение и был обязан вернуться домой, а то отец, небось, рыщет в поисках сына по всей территории рифа.       Сын оло’эйктана оглянулся на деревню, которую оставил за спиной, и ему даже почудилось, что он увидел крошечную беспокойную фигурку, которая глядела ему в след, не в силах сказать хоть что-нибудь. Но будущий вождь быстро отвернулся, нахмурившись. Взялся за куру могучего зверя и направил его в сторону Ава’атлу, намереваясь вернуться домой до того, как начнется шторм, о котором толковал Лик’аан. Он вернется сюда еще, обязательно вернется и попробует заново, попробует еще сотню или тысячу раз, пока прекрасная Ронал не согласится стать его тсахик. Тоновари же видел, с какой теплотой могут смотреть ее глаза и с какой радостью улыбаться губы, и мечтал он видеть это каждое мгновения своего пребывания в этом мире.       Этот цурак был покорнее Алулуэя в несколько раз. Будучи верным другом Лик’аана, он следовал его просьбе и стремительно нес своего нового седока в сторону главного острова клана, чтобы потом вернуться домой. А тучи над океаном неумолимо сгущались, словно любыми способами решили помешать будущему оло’эйктану покинуть Ма’туун. Тоновари поднял глаза на небо и не увидел там звезды, хмуро поджав губы — без них вернуться в Ава’атлу будет проблематично. И тут цурак неожиданно дернулся, словно от удара, и нырнул под воду, унося своего всадники в темные пучины. Сын Титуса судорожно схватился за седло, но не выдержал напора и потерял управление, позволяя тсахейлу оборваться, а цураку мчать восвояси. Его захлестнули воды, и Тоновари едва сумел вынырнуть, жадно хватая ртом воздух.       Ветер завывал, раззадоривая волны, и будущий оло’эйктан остервенело заозирался по сторонам, пытаясь разглядеть каменный массив или одинокий остров, чтобы переждать шторм там. Но обзор перегораживали буянившие водные глыбы, вставая перед ним стеной и накрывая неумолимо и дико. Никак Великая Мать карала его за слабость и трусость, ведь Лик’аан сказал, что ненастье начнется только ночью, а не через пару минут, как Тоновари покинет деревню. Он получил свое, и то было справедливо, ведь даже сейчас он страшился не высоких волн, а того, что больше никогда не посмотрит в глаза своей прекрасной Ронал.       — Ты не можешь лишить меня возможности вновь видеть ее! — в сердцах крикнул он небу и океану в надежде услышать ответ. — Ты же знаешь мои чувства! Я никогда бы не отступил… и не отступлю! — пообещал и поджал губы, рванув в сторону наугад. Он доплывет до чьего-нибудь берега только в том случае, если будет плыть — и это было единственной истиной, которая существовала в сей момент.       А песня Ронал, которую Тоновари услышал еще на берегу, так и звучала в его сознании, словно извечное напоминание о том, что покуда есть ради чего жить, будет и сама жизнь. Великая Мать так завещала.       Очередная волна захлестнула его с головой, но будущий вождь не сдавался, все плыл и плыл в неведомом направление, но каждое движение делало его на шаг ближе к возвращению домой и дарило шанс вновь увидеть прекрасную Ронал. Вода заливалось в нос и уши, проникала сквозь сомкнутые губы, и Тоновари уже не мог видеть ничего вокруг себя, но все равно не терял надежду. Пусть Великая Мать услышит его мольбы, пусть заглянет в его сердце и убедится в том, что полно оно силы, как она того и желала.       Океан рокотал. Он громыхал, и рык его отражался о небо, рождая раздор среди исполинских туч, что перекрывали звездное полотно. Океан неистовал, пытаясь утянуть на свое дно одинокого меткаина, что осмелился пойти против его воли в одиночку. Океан был неумолим и внимать отчаянным мольбам не собирался.       Так что же ты, Великая Мать, не пощадишь свое дитя, что так смело сражается с неукротимой стихией? Неужто утратила все свое милосердие? Но, как известно, Эйва никогда не ошибается. Не ошиблась она и сейчас.       Тоновари не понял, что это было за чувство, пронзившее его насквозь, но он вдруг ощутил нечто странное и клокочущее, расслышав чужое присутствие в буйствии волн и вое ветра. Знакомое и до покалывании в сердце теплое, это ощущение заставило сына оло’эйктана остановиться на миг, чтобы увидеть среди черных водяных брыл мчащего в его сторону цурака, который в безмолвии разевал пасть, словно пытался его окликнуть. И восседала на нем всадница, которую Тоновари признал бы среди тысячи молодых меткаин, среди миллиона на’ви под холодными стрелами дождя или палящими лучами солнца.       Ронал. Это была его прекрасная Ронал.       Великая Мать его не оставила. Эйва услышала его! А вместе с нею Тоновари услышала и дочь Атамайя, что сейчас мчала, покоряя волны, мчала, невзирая на пронизывающе сильный ветер и грохотание небес. Он видел, как остервенело рыскала по сторонам, и тогда он поднял обе руки, пытаясь обратить на себя ее взгляд. В этом не было позорного отчаяния или же побежденного жеста. Кто угодно мог бы назвать его призыв о помощи признаком слабости, тот же глупец-Кахуранги, но не сам Тоновари. Он видел во всем этом прямое доказательство тому, что и сама Ронал чувствует не только гнев и раздражение в отношение сына вождя, но и что-то еще, такое же сильное и непреодолимое, как и он сам.       И вдруг она его заметила. Тоновари видел, как она дернулась всем телом, как быстро направила цурака под воду, рассекая бушующий океан насквозь, и сердце его забилось сильнее. То было необъяснимое чувство облегчения. Сын оло’эйктана Титуса теперь точно знал, что вновь увидит Ронал, и не помешает ему ни океан, ни темное небо, ни что или кто-либо еще.       Он опустил руки и прикрыл глаза, позволяя волнам кидать себя из стороны в сторону. Воздуха уже не хватало, вода лишала зрения, но Тоновари чувствовал душой, что скоро всему этому придет конец. И в эту же секунду в некоторой стороне от него вынырнул цурак, широко раскрыв свою пасть, полную зубов, но будущий оло’эйктан смотрел только на Ронал, что дышала тяжело, расширив голубые глаза, и смотрела на него, словно не веря.       — Дай руку! — крикнула она, потянув к нему ладонь. — Дай руку! Скорее, скорее, — все говорила она, пытаясь ухватиться за Тоновари и затянуть его на цурака. Океан неистовал в попытках отправить на самое дно юного меткаина, сына вождя, и храбрую всадницу могучего зверя, вот только не знал он, что никто из них не сдастся, покуда в душах горит свет, зажженный Великой Матерью.       — Давай же, Тоновари, — Ронал едва не заплакала, когда он, наконец, забрался в седло позади нее. — Держись, — повелела, и сын Титуса послушно навалился на ее спину, ухватившись за куру ее цурака. Зверь вновь разинул пасть и нырнул под воду, и на этот раз Тоновари сумел удержаться.       Океан продолжал рокотать, пытаясь угнаться за теми двумя, что решили дать ему бой и… победили.