Тсахик кораллового рифа

      Ронал и не помнит, когда в последний раз видела шторм подобной силы. Волны вырастали могучими скалами, силясь сбить ее с пути, но юная меткаина следовала зову сердца и шепоту Эйвы, поэтому никак не могла потерять путеводный огонек. В душе и мыслях ее было только одно — надежда на скорую встречу с Тоновари, и больше ей ничего было не надо. Она ведь чувствовала его среди вод, знала, что случилось неладное, и потому спешила, гнала своего цурака, упрашивая лететь быстрее. Великая Мать, не позволь Океану отобрать его у нее, не позволь лишить света глубоких глаз и красоты робкой улыбки.       Ронал оскалила клыки, словно пыталась показать целому миру, что напал он не на ту. А ветер крепчал, а волны наваливались тяжелыми глыбами, разбиваясь о крохотную фигурку на тысячи осколков, словно противостояли небывалой мощи. Дочь Атамайя и была той самой мощью, способной крушить скалы и распарывать бушующий океан насквозь. Лишь раз увидев отражение своего счастья в чужих глазах, она ни за что не собирается забывать это видение, ибо слишком сильным и желанным было испытанное чувство.       Так где же ты, Тоновари?       Сощуривши глаза от летящих в лицо брызг, Ронал все всматривалась вперед, но в какой-то момент подняла голову вверх, на небо, словно просила у него помощи. И тут тучи схлопнулись, издав оглушительный треск, и маленькая меткаина сцепила зубы, окончательно убедившись в том, что этот бой ей придется пройти в одиночку, ведь Эйва непривычно молчала. Дочь Атамайя словно бы разучилась слышать ее глас, перестала понимать ее песни так, если бы Великая Мать разгневалась на нее за непростительный поступок. Да, она ошиблась, отпустив Тоновари прямо в лапы коварному шторму, но Ронал всеми силами пыталась исправить свою оплошность.       — Я прошу тебя! — крикнула она прямо в лицо рычащему ветру. — Прошу услышь! И верни мне его в целости! Я никогда, — слышишь? — никогда больше не буду тебе перечить! И я стану тсахик этого клана, как ты и просила, Великая Мать! Только не дай ему умереть! Спаси его, моего милого Тоновари…       И ей в ответ волны расступились по велению невидимой руки. Расползлись в стороны, словно приглашали войти в недро океана, и Ронал направила цурака туда, куда ее звала вода. Эйве все ведомо, и она все слышит, в этом юная меткаина не сомневалась. Горло ее сдавило спазмами, в уголках глаз застыла влага, но она все плыла, жадно рыская по сторонам, ища, вглядываясь. Ее тело опустеет, если этой ночью она вернется на Ма’туун одна, душа оставит его, не в силах смириться с трагедией, что была бы больше самого океана. Ронал заранее знала, что жизнь без Тоновари будет ей не мила, ведь какая тсахик без оло’эйктана — так же и она без сына Титуса пуста и бесполезна самой себе. И осознала все это юная меткаина только сейчас, посреди шторма, совсем одна, едва сдерживая слезы.       А потом она его увидела.       Словно вспышкой пронеслось в голове осознание, и Ронал, издав клич-сигнал своему цураку, нырнула под воду, распарывая океан, словно старые сети. Глаза ее дико горели, и вся она подобралась, не сумея определить источник такого воодушевления, лишь знала, что нужно лететь вперед и не оглядываться. Быстрее, быстрее туда, где среди бушующей пены сражался со стихией Тоновари и ждал ее, точно ждал — об этом ей сказала Эйва.       Цурак будто знал, где ему нужно вынырнуть, чтобы оказаться в полуметре от будущего оло’эйктана. У Ронал не было времени, чтобы оценить его состояние, поэтому лишь скользнула взглядом по уставшему лицу и протянула руки, силясь ухватить за плечи, массивное ожерелье, кожаный камербанд — что угодно, лишь бы затащить его в седло и мчать в сторону Ма’тууна. Рядом, прямо здесь, смотрит на нее своими синими-синими глазами и беззвучно шевелит губами. Тоновари, ее милый Тоновари, который сотворил невероятное — заставил Ронал полюбить себя. И любовь эта была не только во взгляде, но в душе и разуме в равной своей степени. Юная меткаина здраво расценивала свое положение даже в сердце шторма и потому была уверена, что сделала правильный выбор, бросившись на выручку сыну Титуса.       — Давай, Тоновари, — попросила она, все-таки ухватив его под руки, и помогла усесться позади себя. От облегчения слезы выступили на глазах, скатились по щекам и смешались с миллионами брызг. Эйва плакала вместе с нею. — Держись! — крикнула и ощутила спиной тяжесть чужого тела, не обременительную, но желанную. Широкая ладонь легла на рукоять седла рядом с ее собственной, и Ронал нахмурилась, решив обдумать продравшую ее в сей миг дрожь чуть позже. Сейчас нужно было переждать шторм.       — До Ма’тууна далеко, — прокричала она скорее для себя, чем для обессилевшего попутчика. — Пересидим в пещере. Там, где Три Брата.       — Я верю тебе, Ронал, — заверил ее сын Титуса, и юная меткаина, едва расслышав его слова, направила цурака в сторону скал, заранее решив, укрыться в какой пещере будет лучше всего. Она все там знала.       Теплое дыхание Тоновари успокаивало, пока кругом бурлили воды, и гром ломал небеса. Ронал слышала его даже в этой невыносимой какофонии звуков, кожей чувствуя, как билось сильное сердце будущего вождя. И в глазах юной меткаины он не выглядел слабым, не выглядел побежденным или униженным, напротив, сейчас Тоновари был для нее храбрее многих, тем, кто в одиночку бился с океаном. Перед этим, правда, так опрометчиво бросившись в самый шторм. Ронал раздраженно выдохнула, посмотрев на чужую ладонь рядом со своей, и решила, что выскажет все, что она нем думает, чуть позже. Когда оба будут в безопасности. И если уж смотреть правде в глаза, то именно дочь Атамайя устроила представление прямо около праздничного костра, выкрикивая, как желает его ухода.       — Я не хотела, чтобы ты ушел, — проговорила она себе под нос, а потом опомнилась и крикнула: — Я не хочу, чтобы ты ушел, Тоновари!       Волны схлопывались и рычали, пенились и распадались на мириады осколков, а одинокий цурак все мчал в сторону Трех Братьев, не зная устали. Он довезет своих всадников в целости и сохранности, ведь так ему приказала Великая Мать.       — Я не уйду, Ронал. Больше не уйду! — заверил ее сын вождя и вдруг прижался своей ладонью к ее, коснувшись лбом ее затылка. Ронал вновь ощутила дрожь и тихо всхлипнула, мотнув головой в попытке отогнать странное наваждение. Но вместо этого лишь вынудила Тоновари отстраниться.       Впереди выросли скалы, а океан продолжал дичать. То ли еще будет. Юная меткаина зажмурилась, сосредоточившись на движениях своего цурака, но тот, кажется, прекрасно знал и сам, что надобно делать, и потому нырнул, верным копьем устремляясь вперед. Умница-Атилла много раз бывала здесь со своей всадницей и сразу догадалась в какую пещеру так стремилась попасть Ронал — отыскала в ее воспоминаниях. Там будет расселина между отвесными скалами, ведущая в огороженную каменным хребтом заводь, куда не добраться суровым волнам. И до пещеры будет недалеко.       — Немного осталось, слышишь? — она чуть обернулась, пытаясь поймать взгляд синих глаз, и не отдавая себе отчета прижалась щекой к щеке; лишь на мгновение, но и этого хватило для того, чтобы осознать, что Ронал хочет сделать так еще, касаться много раз, каждое утро или чаще. Какие глупые мысли, ведь кругом бушует стихия, но юная меткаина ничего не могла с собой поделать.       Тоновари ни ответить, ни сделать что-либо не успел — впереди показалась та самая расселина между скалами, куда Атилле было не пролезть. Дальше придется плыть самим. Дочь Атамайя разорвала тсахейлу со своим цураком, перед этим наказав вернуться домой. Зверь в беззвучие разинул пасть и исчез в глубине рокочущего океана, предоставляя своих седаков самим себе и друг другу. У подножия Трех Братьев воды бурлили меньше, но это не дарило отсрочки. Нужно было спешить. Ронал первой заплыла в узкий проход, поманив за собой Тоновари, и шум буянивших волн остался позади — в этой заводи шторм звучал только эхом.       Дочь Атамайя выдохнула, когда увидела ту самую пещеру, на которую возлагала большие надежды, и оглянулась на своего спутника, не сдержав широкой улыбки. А он смотрел лишь на нее, не отводя взгляда, словно сама Ронал была и этой заводью, и этой спасительной пещерой, и всем этим миром целиком. Будто помимо нее смотреть больше не на что и не на кого.       — Я вижу тебя, — проговорил он тихо, но голос был уверенным и сильным. Тоновари подплыл ближе, аккуратно сжав ее плечо, словно это касание было самым большим из его желаний, а другой рукой убрал мокрую прядь с ее лба. — Плывем, милая Ронал…       — И я вижу тебя, Тоновари, — сказала она так же честно, как если бы говорила о своей бесконечной любви к Роа. Перехватила его ладонь, прижав к своей щеке, а с неба вдруг грянул дождь, омывая их лица.       Юная меткаина, правда, видела. Видела глубину его глаз и силу его рук, видела улыбки разных мастей, видела движения, — грациозные и неуклюжие, — видела мощное сердце отчетливо, словно могла видеть сквозь кожу и кости.       И Ронал подумала, что никаких «словно» здесь не было. Она все видела, всегда умела, и сегодня Великая Мать напомнила ей об этом, наказывая больше не забывать.       «Я не забуду», — поклялась она, устремляясь в сторону пещеры. Больше нет.