Нистагм

      Это моё окно прозрачности: с витиеватыми узорами и перламутровыми переливаниями. Я смотрю вниз через него, преодолевая мистические туманные сгустки, и думаю: «Он видит меня?». Волшебник или колдун? Для меня есть разница, так же как и для остальных, проклинающих меня после каждого лестного слова в его сторону. И лучше бы проклинали, ведь осточертело быть ведомым глупым капуцином околонищенского монастыря. Может, появится момент, когда вся накопленная гниль во мне подорвётся и вытеснит зловещего зверя, разрывающего сеть божественного мироздания. А потом меня поведёт дорога приключений, что па́тер Дарий называет «дорогой дьявола» — он прав. Узнать, волшебник тот или колдун. Человек я или создание его всеобъемлющего разума. Что-то стремится надломить мою душу и лишить рассудка последние два года. Время это небольшое, но каждый день теперь стал невмоготу. Смотрю через подзорную трубу, ветер крепчает, и багряная от пекла горы кожа на лице остывает. Я выдыхаю со спокойствием, поправляя пустой мешок за спиной. Дышать становится труднее на такой высоте, придётся спуститься. Я попробую уговорить патера отпустить меня, постараюсь убедить его, избежав проклятья, так что я, случается, делаю пару нелепых прыжков, заставляя тяжёлую ветвь подо мной треснуть.       — Довольно шутовства, Чонгук! — крикнул Дарий, назвав меня настоящим именем. К нему вдруг вернулось прежнее хорошее настроение, несмотря на то, что вниз по склону, стоит ему лишь неприлично выразиться, я стремглав улечу, разбиваясь об острые камни. А Дарий продолжит болтать попусту, что я не люблю, тем самым приближаясь к моменту, когда я по собственной воле ступлю с обрыва, лишь бы не слышать более его такого неестественно расторопного голоса. — Всем, кому приходилось странствовать в этих горах, известно наводящее ужас ущелье. Оно открывается заблудшему дураку, вроде тебя, Чонгук, когда ты вышел из дома вдоль густого пихтового леса к высоким нагромождениям скал и этому обрыву над мрачной бездной…       — Да, мой патер, да. Не забудьте отслужить по мне заупокойную мессу: одну единовременную за мои несметные грехи, другую — еженедельную, за мой ссохшийся желудок, — отвечаю я, не заботясь, слышно ли мой взмокший от страха голос сейчас. Внизу меня ждут тёплые крылья магического ветра, лишь бы только не полупустая миска пресной каши. Лишь бы только не изнуряющий пост в стенах монастыря. Пожалуй, одно из немногих препятствий к полноценной жизни и одно из немногих — быть ближе к Богу.       — Вы вовсе спятили, Ги́гин, подумайте, почему душа Ваша так возбуждена! Как проклятый Дьявол изводит Вас и заставляет думать о нём!       — Я не думаю, мой патер! — Смотрю вниз по склону, смертоносный ветер перехватывает дыхание. — Не хочу больше думать ни минуты, ни мгновения своей жизни! Хочу знать всё! Все тайны мира и безвременья, которые зовут меня каждые смеркающие сутки, каждую чёртову ночь. Устал спрашивать Его, хочу, чтобы он Сам рассказал мне совершенно всё!       — Зло взывает в Вас, Ги́гин. Епитимья́ не заставит ждать.       — Епитимья будет сладка, Брат! — говорю я уже сорванным голосом и ступаю в воздух, чувствуя, как мягкий чёрный туман стелется на теле. В груди всё пережимает, в ушах силится стрекот незнакомого голоса, и душа моя, такая тяжёлая дотоле, но такая лёгкая сейчас, оживает, разбиваясь о близлежащую скалу и раздалбливаясь в звёздную пыль. Я просыпаюсь. Тусклый луч от свечи прогрызается через щёлку приоткрытой двери в мою комнату — это единственное, что я вижу. Ночью такой свет кажется резким и пугающим, а после, когда глаза привыкают, я снова вижу что-то, кроме него. Свои руки и ноги, укутанные в сорванный красный балдахин. «Здесь я господин, здесь я что-то значу», — сразу отразилось в мыслях. Здесь меня любят, потому что так нужно. Здесь я покрыт от головы до пят сладким мёдом речей понтификов и склизких капуцинов с естественными тонзурами Боже. Левая рука не слушается, перевязана пологами балдахина до синих кончиков пальцев. Я развязываю руку, трясу в смятении и слушаю гудящую тишину. Иногда слышен треск свечи за дверью, иногда шелест листвы за приоткрытым окном. Иногда высокомерный голос покорного патера Дария, кажется, снившегося мне только что. Спрашивает, всё ли у меня в порядке. Я вздрагиваю. Полулысая блондинистая макушка выглядывает из дверной щели, его мышиные глаза сверкают от свечи в его руке, он смотрит прямо на меня и вторит тонким голоском:       — Вам неспокойно, господин? Я, часто дыша, всё ещё нелепо трясу полностью онемевшей рукой, и голос мой также дрожит. Вдруг судорогой сводит не только левую руку, но и всю спину, отчего я кряхчу, не выдавая беспокойства:       — Бесы попутали, мой патер. Не волнуйтесь, идите к себе. Идите к себе в грязную подсобку с твёрдой кушеткой и чистыми простынями. Там воздух чище, чем здесь — от моего грязного, засаленного от безделья, но роскошного белья подо мной.       — Вы громко крикнули, Ги́гин, очень волнительно. Неужели правда: ночи нынче беспокойные? Вас что-то тревожит душевно? Его дотошная мольба, трепетное желание помочь — вызывают во мне лишь раздражение, но искреннее облегчение. Это всего лишь заботящийся обо мне монах, думающий о чужой жизни чаще, чем об утренней молитве. Полагаю, с ними проблем у него нет, так же как и с реакцией на мои пронзительные крики. Он поднялся за мной, кажется, с самого ада, но выглядит многократно лучше моего угрюмого вида здесь — в обожании дорогого бархата и византийского шёлка.       — Прочту «отче наш» трижды, и всё плохое уйдёт, Дарий. Не тревожьтесь обо мне.       — Хвала. Спите спокойно, господин, — ответил монах, удаляясь, что-то бубня под нос, и его свеча перестала освещать комнату, медленно оседая редкими бликами на стене. Луна наконец полностью осветила холодную комнату, на кончиках пальцев начали просыпаться чувства. Как вдруг, спустя минуту, после того как я перевёл дыхание, нечто тёплое сомкнулось там. Точно-точно, я ощутил, как человеческие пальцы некрепко сжали мою ладонь, и пока мои глаза чуть не вырвались из глазниц от такого волнения, машинально вперив взгляд в высокий шкаф в углу комнаты, я ответно сжал свою руку вокруг чьей-то, боясь посмотреть. Неземное чувство овладело мной изнутри, рассыпалось мягким песком: не колющим, не режущим и не пугающим. Я набрал полную грудь воздуха, забывая, как двигаться. Только чужие пальцы, сжимающие мои, и я — совершенно один в своих покоях. Что-то внутри заставило меня опрокинуться к краю постели, я упал на леденящий пол в одной ночной рубахе, почувствовав, как не только холодный камень под бёдрами взбудоражил мою кровь, но и абсолютное нечто, смотрящее из-за нависшего, наполовину сорванного, балдахина. Кровь вовсе застыла, я отвернулся, сидя, попятившись. Упёрся взглядом в напольное зеркало, отразившее мой ужас в лице. Я испугался себя больше, чем неизведанного существа в моей кровати, и я будто отвратился себе, назло вернув глаза к постели. Там ничего не было, а в груди исчерпался страх. Вот так же быстро, как я резко приподнялся, подбежал к кровати и отдёрнул балдахин, напрочь сорвав карниз. Снова грохот, и внутри я молюсь, чтобы Дарий снова не примчался. Минуту стою с зажатой тканью в бесчувственной руке и смотрю на дивный гобелен у изголовья, думаю, не проказа ли сонного рассудка встревожила меня. Может, я всё ещё сплю, а разум строит дьявольские козни против моей души, загоняя в трясину бесовских отродий, опутавших мою незащищённую душу. Ну, конечно, я забыл о молитве. Забыл перед сном, свалившись от усталости молиться весь день до этого. Голодный желудок сводит меня с ума, я обрадовался, когда услышал его алчный стон, прижав к животу другую руку, посмеявшись. Должно быть, судорогой свело, должно быть, патер замолил меня до зова из Преисподней. Все черти скопились вокруг меня, один даже сумел прикоснуться. Сейчас я упаду в чёрствую постель и потяну балдахин, зарывшись в нём, вместо покрывала. Положу между ног, обвяжу вокруг спины, как нежные объятия, и окунусь в сон, лишённый прежнего ночного страха. Пусть не приснится мне умоляющий Дарий или увиденный образ прокажённого дьявола, у которого из глаз сочилась кровь, а сгустки её застыли на его сверкающем оскале, но затем — когда я всё-таки отвернулся от такого своего отражения несколько минут назад, забившись от кошмара на полу, то увидел неописуемое совершенство, надломившее мою душу по-настоящему и поставившее её на грань безумия. Хотел бы я, чтобы оно являлось мне во снах до скончания моих дней, вновь и вновь сжимая мою судорожную руку. А пока безмятежный сон и мимолётная фантазия.

***

«Solitude — Jeremy Soule»

      Совершенно и безбожно злой человек с пропащей душонкой. Человек, обладающий чарующими дарами, но самыми опасными для такого мягкотелого, как я. Стало быть, колдун начинает медленно, но стремительно завладевать моим разумом. То там, то здесь вижу его незамысловатые знаки, синие и жёлтые маркеры, как сюрреалистичные галлюцинации, тихий хохот ребёнка, которого нет в округе, если оглянуться, и странное гудение под рёбрами. Я снова иду по мещанской капелле, уже не обращаю драгоценное внимание на намёки худшего из худших. Дарий рядом, как собачка, пятится позади, вернее, догоняет и сбитым от одышки голосом лепечет что-то мне в спину.       — Мой Ги́гин, Вы не явились на утреннюю молитву. Отец не был этому рад.       — Он не мой отец, — резко отвечаю ему, сдерживая гнев.       — Духовный отец, Ги́гин, — неожиданно прохихикал белобрысый патер. Его голос тонок, как мои натянутые нервы.       — Ни духовный, ни кровный. Что может быть хуже и того, и другого? — говорю я, успокоившись, иду вперёд медленно, разглядывая надоевшие уже огромные колонны. — Только ана́фема, возможно. Не могу представить, как я становлюсь проклятым церковью безбожником за пропуск одной молитвы. — В этом месте голос и мой похож на самую звонкую струну орга́на.       — Вы знаете, Ги́гин, с малого начинается великое.       — У меня возникло предчувствие… — я ступаю ближе к табернáклю, навесу над священным алтарём, дальше которого возвышается громадное распятье, кажется, нигде такого величественного и непомерного не видел мир, как здесь. Или я не видел, ведь кроме этих стен, нигде не был. Приподнимая руками длинные полы сута́ны, чтобы привстать на ступени, я поднимаю голову вверх, видя суетливых вокруг Христоса художников, тихо копошащихся с красками в полном молчании. — Возникло предчувствие, что не я один имею глупость не являться на утреннюю мессу. Кажется, что я чётко услышал тяжёлую слюну, протиснувшуюся в горле Дария, и его горделивый смешок.       — Да, Ги́гин. Вы никогда не один здесь. Он сглотнул желание огрызнуться, и тогда — я поворачиваюсь к нему, видя абсолютно безмятежное выражение лица. Брови мои сдвигаются от удивления, Дарий смотрит в другую сторону, находясь в смиренном молчании и будто задумываясь над чем-то другим. Он словно не говорил со мной сейчас. Я отвлекаю его от разглядывания очередной потресканной годами фрески, спрашиваю, что от меня нужно, а он виновно взглядывает.       — Прошу прощения, господин. Сегодня мне стало дурно и я пропустил утреннюю мессу. — Кляня себя так, будто произошло что-то ужасное. — Обещаю впредь предупреждать об этом заранее, не сердитесь. Простите. Я не могу оторвать от него взора, не свожу безумного взгляда со слезоточивых глаз. Он смотрит мне в ноги, лоб его сморщился, а губы поджались в тонкую линию.       — Бог с тобой, Дарий, — вяло произношу я, тяжело сглатывая, не веря, с кем говорил до этого. До чего странно. Я не пришёл, но откуда ему это знать, не будь его там. Он даже не подозревает. Я снова поднял взгляд, увидел облупленные орнаменты потолка, затем превосходный витраж, отбрасывающий разноцветные блики на мраморные полы капеллы. Там вдалеке — выход, я, не ведая того, развернулся и прошёл двести шагов к нему, погружённый в мысли. В груди что-то ёкнуло, я схватился за неё рукой, не обнаружив креста.       — Дьявол, — шёпотом выругался я, слыша, как завопили фрески и надтреснул витраж. Забыл надеть. Дарий не слышал, зато услышал Всевышний, точно насмехнулся надо мной или огорчился моим холодным «помилуй, Господи» в ответ. Повторное ругательство не заставило ждать, отскочило от стенок черепа и продублировалось с пылким шёпотом неизвестного. «Помилуй, Господи; помилуй, Господи». Зубы скрипнули, я готов был выругаться вслух вновь, чтобы витраж вовсе лопнул и рассыпался пылью под мои ноги. Но Дарий вовремя одёрнул, и я испуганно обернулся к нему, снова не заметив, как прошёл от киво́рия достаточно далеко, чтобы увидеть в пространстве входной арки промелькнувший мимо силуэт.       — Сегодняшнее прочтение фрагмента от Иоанна поручили Вам, Ги́гин. Верно, Сердце Иисуса. Пятница. На алтарь уже выставлены Священные Дары для адора́ции. Я вспоминаю фрагмент о пронизанном сердце Иисуса — источнике Таинств и общения с Богом. Я не способен подвести, прогрызаю в уме каждую букву Писания, прикрыв глаза, представляю, как расправив руки проповедую прихожанам.       — Да, Дарий. Непременно прочту. — Почувствовав затем, как собственное сердце сжалось от боли, словно его только что проткнули копьём — вытекла вся кровь и вода. Ничего не осталось.       — Ваше первое торжество, преподобный. Ваша обязанность, не прелестно ли — знать своё предназначение? — Радостно сообщает патер, подойдя ближе. Я услужливо усмехнулся, пожав плечами:       — Просыпаясь в окружении монастырских даров, конечно, не трудно вспомнить, каков я на самом деле. Каждый раз имею желание проститься со всеми благами королевской роскоши и сунуться к Вам в коморку, Дарий. Но всякий случай мне что-то противодействует.       — От Вас веет благочестием, как ни от кого в округе, — более волнительно ответил тот с такой же доброй улыбкой. — Будьте уверены, что никто также не заслуживает всех тех благ, от которых Вам искушается отречься.       — Дары, дары. Не нужны мне они, — уверенно говорю я, прикрыв взгляд от сверкнувших позолот алтаря. — Душа обольщается, мне становится дурно от всей этой… непотребности.       — Так велел Ваш Отец, ему велело сердце, а его сердцу — Господь.       — На этот раз кровный?       — Не отрекайтесь от родительской любви.       — Мне не нужна любовь, — я испугался, с каким голосом сказал это. Неестественно и чересчур манерно, что свойственно лишь местным прихожанам фили́стерам. Я ни они, ни их самодовольная манера преувеличивать. Сейчас я совсем не был рад последовательности случайностей, с которыми почти пропускал течение времени. Мысли укутали с ног до головы. А филистеров я ненавижу. Бог мне судья, самые противные существа, населяющие монастырские просторы, и, Бог ведает, где их нет. Конечно, никто не уступает склизким монахам, которых с детства невзлюбили. Как оказалось, ненависти в моей жизни отведена отдельная доля в моём мозгу.       — Тревога завладела Вашей душой, Ги́гин. Мне очень жаль это слышать.       — Довольно беседы, лучше помогите выгладить праздничное облачение, надену его. Бордовое.       — Как скажете, Ги́гин. Я маниакально киваю, потеряв взгляд в полах изношенного одеяния Дария. От его голоса мне становится не по себе, тихий и учтивый, тонкий и совсем непредвзятый. Спустя столько лет, как он был сослан в моё поручение, он не принял ни одного моего дара. Ни новую ночную рубаху, ни тёплые чулки, ни даже деревянного кувшина. Одному Богу известно, как проводит быт этот застенчивый человек. Из чего он испивает, что кладёт в рот, чем выбривает свою бесцветную тонзуру. Как он живёт в моём попечительстве, или я в его. Порой не могу снискать от него взгляда — как только это происходит, он опускает голову, словно боится посмотреть мне в глаза. Он ниже на целую голову, вечно сгорбленный, скованный и с неуклюже-торопливой походкой из-за длинной, стесняющей движения, одежды. То ли привычка, то ли неземную силу или тяжесть всечеловеческого существования он носит на своей спине. Никому не известно, но стоит заговорить о нём, как тот храбрится перевести сюжет диалога в мою сторону, непритязательно снискав увлечение говорить о моей жизни и посещающих мою голову мыслях. Не люблю говорить об этом, не люблю вспоминать, кто мой отец и кто я сам. Что от рождения, а не от заработанного статуса или славы моих деяний я имею всё то, что не имеет ни один в этом монастыре; я непременно дальше всех от истинной сущности аскетизма. За всей этой перламутровостью Бог говорит чуть тише. Мне тошно и одиноко. Лишь Дарий, лишь чужой шёпот в голове. Лишь моё утерянное имя в древе правящей династии. А я в самом конце, и мне изысканно под стать там находиться. Там моё мягкое и излюбленное местечко. Никто не покушается на мою жизнь, кроме меня самого, но все знают, смотрят, и в любой момент способны навредить. Или, возможно, я уж слишком низко. Уж точно не в сравнении с ними. Не знаком даже с собственной матерью, не знаю своих старших братьев и сестёр, а отец, изволивший отправлять мне ежемесячные продовольствия, не в состоянии увидеться со мной и досконально объяснить, зачем я здесь. Зачем я есть? Зачем мне даровали жизнь, если наследник забытого престола обеспечен первенцем? И не нужна мне была его судьба, мне славным образом повезло жить в монастыре от рождения, как себя помню, до настоящего момента времени, когда пылкий патер Дарий ищет возможность обратиться ко мне с явным стеснением. Он точно знает, о чём я думаю, и мне хочется спросить:       — Ещё никому не удавалось скрыть от меня своих намерений, мой патер, будь благочестив. Не бойся, неужели думаешь, что обижу тебя? Неужели я так страшен? — Или эту мрачную завесу нагоняет на меня мой поток размышлений? Патер неспешно поднимает на меня округлые глаза, в них загорается стыд. Или мой собственный стыд я вижу в отражении его блёклого взора? Его глаза почти бесцветные, невинные и пронизывающие. Отчего я ловлю себя на желании отвернуться первым, отвлекая от своей нелепой реакции.       — Ты озабочен моими ночными кошмарами, Дарий?       — Да, преподобный. Не могу унять в себе смуту. Не могу перестать думать, что Заклинатель снова обрёк нас на страдание. Особенно Вас, Ги́гин. Никто не знает, где он, все его боятся. Уже многие годы не видели. Говорят, забрёл в наш монастырь. Говорят, поселился среди нас. Неужто колдун расхаживает в сутане. Какова ересь, не так ли?! Я посмотрел на него, его взгляд уже в моих ногах. Не могу набрать воздуха, хоть свежие дуновения здесь не редкость, но именно сейчас ни одно не находит меня, и я задыхаюсь. Становится душно, горловина сутаны сжимает глотку, я кашляю. Создаётся ощущение, что вокруг меня ползёт состриженный монах, волоча кровавые конечности и размазывая телесную грязь по изысканному мрамору. Мне противно это представлять, хочется найти его взглядом, с силой поднять над собой, как детскую игрушку, и ударить со всей силы. Но, чудо, ни монаха, ни кровавых дорог под ним. Я перебиваюсь кашлем, прочищаю горло, стараясь произнести:       — Суеверия… так же страшны, как бубонная чума. Особенно, суеверия, пускающие…корни и сеющие сомнения в душах людей верующих. Монастырь — не место для… колдунов. — Я замотал головой от нелепости, в горле не переставали драть когти. Чем-то неприятным запахло.       — Говорят, что он, вопреки служению дьяволу, старше самого монастыря. Что ему лет тысячи и тысячи. Должно быть, образ его до того искажён, что придал ему некую невидимость и неприкосновенность; что дьявол помогает ему вершить свою злую волю на земле. А, может, он сам Сатана в человеческом обличье…       — Что ж, эта тайна придала ему особенный шарм, как вижу. Мой патер, я мнимо обеспокоен не меньше, не несите ересь в уме и поверьте, причиной этой байки и наводящего страха на служителей может быть ничто иное, как… Меня прервал чей-то громкий всхлип за спиной, я жалко дёрнулся, обернувшись к входной арке. Под металлическим навесом, на фоне заволочённого тучами серого неба, стоял незнакомец, еле удерживающийся на ногах. Он придерживал свой хрупкий вес одной рукой, опёршейся о колонну, между которых изнеможённо сетовал, шатался, словно жухлое и старое дерево. Он молчаливо опустил голову, окровавленный, упал наземь, не успев посмотреть на меня. Я стоял почти в центре зала, прикрывая рот от удушающего меня кашля. Но кашель прошёл, я замер на месте.       — Дарий… — заикнулся я, но тут же понёсся к незнакомцу, приподнимая полы длинной сутаны. Патер остался позади, окрикнув остальных, занятых реставрацией распятья. Те, вымазанные краской, точно долго соображали, но их топот уже рикошетил от мраморных стен. Поднялось глухое эхо. Я подбежал совсем близко и почувствовал, каким жаром излучалось трясущееся тело у моих ног. Я не успел прикоснуться к нему, как стало невыносимо страшно. И жарко. Точно поднялась неупокоенная душа из самого Ада, только-только возродилась из Пекла и притащилась в стены Священной Часовни. В праздник. В моё первое торжество. Оно вызвало во мне отвращение, и я ужаснулся, не смея прикасаться его изнеможённого лица. На моём же лице безобразная гримаса, словно предо мной не бедный человек, очевидно, избежавший злого Рока, а приспешник нечистых Сил. Стало быть, тот самый колдун, или я вовсе спятил до уровня загнанного в угол ягнёнка в страхе перед занесённой над его головой плетью. В страшных снах вижу, как нечестивые люди надругиваются надо мной. Вижу незнакомцев разных пола, возраста и расы, будто каждую ночь прохожу через открытые предо мной отверстия Ада, а там — недалеко от истинных наказаний, что замученные грешники выполняют за трудовых бесов. Я огрызнулся, попятился так же, как сегодняшней ночью. А израненный незнакомец громко застонал, восхваляя удачу пасть на священный мрамор, вместо трупного месива где-нибудь в чертогах Тёмного Леса. Я заметил, он совсем не похож на обезображенного Чёрной магией колдуна, и тело его достаточно молодо, чтобы иметь за плечами десятки прожитых веков под гнётом Адских тварей. Вместо теперешнего кошмара, бушующего во мне, он завывает громко и страстно посмеивается, кажется, в эйфории случая:       — Слава Богу! — постанывает он, обессиленно запрокидывая голову. Я потерял дар речи, наблюдая, как подоспевшие монахи окружают его, схватывая сухим покрывалом и поднимая его на свои руки. Три патера не приводят его в чувства, молчат точно так же, как и я, в смятении рассуждая, какова судьба привела этого человека в таком неподобающем виде. Незнакомец на мгновение задерживает на мне взгляд, из-за спутанных грязных волос, облепивших его лицо, я не могу рассмотреть его. Но глаза его сияют, точно жарким пламенем, улыбка на нём расцветает так стремительно, словно вся зараза от его тела самовольно отступает. Я не отвожу взгляда от его чудотворного взора, а улыбка на его лице так и вопиет моим чувствам и сражает мою душу. Я не смею улыбаться в ответ, но губы мои дрожат. Чтобы избежать принуждения, я говорю им:       — Дайте ему всё, что попросит. Не попросит — сами принесите. — Затем кашляю, забывая про навязчивое першение в горле, в котором, полагается, стекается в самую грудь заразная сквера. — Не стойте, не стойте! В лазарет его! Разберитесь! — Тороплю затем, наблюдая, как незнакомца вновь выносят за пределы собора. Конечности его обмякли, кровь запачкала светлую ткань монашеских одеяний, а взгляд его, обращённый ко мне, затуманился и пропал в бессознании. Я приник, оставшись наедине с Дарием, всё это время непричастно стоящем позади меня.       — Мой патер, — тихо подзываю его я, трудно оборачиваясь к нему, — зелёное. Приготовьте к сегодняшней мессе зелёное праздничное облачение. Беглеца помойте, оденьте. Завтрашним утром навещу его лично. Не говорите с ним. У меня чересчур странное предчувствие, — хрипло предостерегаю я, растирая гудящую грудь.