Нистагм

«Don't Worry, We'll Be Watching You — Gotye»

      Не говорил ли я, что в приорате нашем есть сущая беда — пастор со сломанным душевным состоянием? Всех бранит безбожниками каждый день, только солнце поднимается на востоке, он яростно порицает всё вокруг, а затем на целый день замолкает. Неужели, думаю я порой, он ждёт, когда солнце пробудится с запада? И я так же — жду момента, пока что-то не ошеломит меня до потери пульса. Раскинув руки и подняв взгляд к круглому витражу, полупрозрачному окну, и, выдохнув, говорю: «Аминь». Мещане крестятся, склонив головы, встают со своих скамей и притопывают, расхаживаясь из рядов в ряды, все неспешно проходят к выходу. Лица у них злые и закрытые, уста с неуместной приветливой улыбкой смыкаются и размыкаются в разговорах друг с другом. Филистеры — проклятые или нет, устал думать о них. Но как же невозможно более проповедовать таким скудным людям, как они. Руки точно из-за непритворного бессилия опускаются, складываясь на кафедре. Голова сама опрокидывается, а глаза закатываются: никто не видит моё помешательство, скрытое где-то в гранях орнамента потолка. Треклятая мысль, что я не на своём месте, даже упоминание в подсознании разъедает меня изнутри, пугает, как гроза маленькое дитя. Успокоение пропало чрезвычайно быстро, моё сознание будто подменили нарочито, пустив во все тяжкие глупые эмоции. Ах, пропади пропадом чёртова байка о колдуне, о его пропащем здравии, о его повелительной воле, где бы она не снискала ответа. Кто же его придумал? Зачем Чёрную Магию обсуждают в свидетельстве Священных Мест? Возвращая взгляд в зал, горожане немного расступились, у амвона стало блаженно находиться, и я выдохнул с облегчением. Но тут же свело судорогой спину, я неловко посмеялся, стряхнув напряжение. Дарий как никогда вовремя тихим присутствием свернул мои мышцы в железные прутья. Я не стал ждать, пока его руки потянутся к поверхности кафедры и стянут всё ещё открытую Библию, сам захлопнул Книгу с лишним пристрастием и шагнул в сторону, боясь надуманного прикосновения патера ко мне, словно шарахаясь от пламени. Стоя к нему спиной, выжидательно спрятал Библию в карманах грязно-зелёного облачения, не пряча лишь своего огорчения, что Дарий, следовательно моему неадекватному поведению, заметил:       — Вы так талантливы, Святой Отец, — сказал Дарий, и я почувствовал, как он стал ближе. Слюна в пересохшем от долгого говорения горле тяжело сглотнулась. — Не скрою, что ожидал от Вас меньшей страсти, исходя из Вашей милостивой скромности. Вы сумели зажечь сердца нашим прихожанам, благодаря Вам монастырь обретёт популярность, на Ваши проповеди будет стекаться поток обожаемых. Вы произвели неизгладимое впечатление на них, Ги́гин. Простите меня за откровенность. Я обернулся резко, надеясь, что спугну даже собственное отражение. А Дарий оправлял полотно на кафедре… занимался своими прямыми обязанностями, вопреки своему непрошенному мнению. Молчал, сгорбившись, а я наблюдал за ним, будто алчно подглядывал. Снова — словно не он говорил со мной. Тонзура на его голове стала зарастать, мелкие золотистые волоски стали проклёвываться и мягко ложиться на затылок. Прежде не замечал из-за этой по-детски невинной особенности его внешности — цвет волос сливался с кожей головы, а рассмотреть их можно было только под пристальным наблюдением. Я наблюдал, как он скованно наклоняется к низам полотна, стряхивая с них нечистоты от моей обуви. Я всё ещё наблюдал, не представляя, зачем. Он разогнул корпус, я шагнул дальше от него, поймав внезапный, но мимолётный взгляд. Дарий опять испугался смотреть на меня, и сейчас бледность его лица, которая портила любую внешность монахов, чуть побагровела. Я незначительно улыбнулся. Что с ним приключается? Самые интересные доводы лезли в мою голову, заполняя размышления о сегодняшней мессе. Я решил спросить его, начиная с самого начала.       — Теперь и мне прости мою откровенность, мой патер, что-то дивное происходит в твоей жизни. Может, Господь наконец осветил твою душу или направил к спасению? — Отругал себя за беспочвенную боязнь, подошёл к нему чуть ближе, замечая, как дёрнулось его маленькое тело, отступая назад, почти срываясь со ступеньки.       — Чон… Я вздрогнул почти заметно для его округлившихся в испуге глаз. Как во сне, как с пределов забвения — только Дарий чуть не позвал меня настоящим именем, отчего стало в груди настолько дурно, что я схватился за неё.       — Преподобный Ги́гин, господин, божий свет питает мою жизнь с самого рождения. О чём это Вы говорите? — залепетал он, ухватившись за край кафедры и юбку своей сутаны. — Я никто без него, никто без Ваших проповедей, должно быть, я остался впечатлён ими настолько, что их отпечаток во мне не прошёл даже мимо Ваших невзыскательных глаз, не так ли?       — Я вижу в тебе чуждое мне удовольствие. Вероятно, визит к беглецу так взволновал тебя, то бишь глаза твои меня не обманут впредь. Посмотри на меня. — Неожиданно холодно прозвучал мой голос, я встал на самую верхнюю ступень, видя, как над патером поднялась моя тяжелая тень, закрыв блеск в поднятых на меня глазах. Дарий посмотрел виновно, словно посмотрел в глаза Богу, слёзы навернулись на его веках, он одиноко всхлипнул. В нём будто раскрылся давно прячущийся сгусток печали, копящийся годами.       — Безымянный беглец очень далёк от действительности, происходящей во мне, — процедил он. — Не знаю, что со мной, Святой Отец, но проснулись неземные чувства.       — Какие чувства? Далеки ли они от Бога? — настороженно спрашиваю я.       — Дальше них, пожалуй, только моя душа, — жалостливо отвечает он, закрыв глаза в темноте моего силуэта.       — Не верю тебе, глупый приор… — изумился я. — Сейчас же отрекись от этих грязных слов и не смей более произносить их!       — Не могу, мой пастор, ибо предам себя. Не выдержав ужаса, я пролетел над ступенями и схватил его за узкие плечи:       — О чём ты говоришь, монах?! Ты сводишь меня с ума! Дарий отшатнулся, я ощутил, как сильно напряглись его мышцы и вспыхнуло его горячее дыхание. Никогда до этого не был я так близко к его лицу, что не замечал, насколько бесцветны эти глаза, и какой непривычно сладкий запах от него исходит, потому-то я пустил его, содрогнувшись.       — Неужели моё присутствие стало настолько отягощать тебя? — Внутренне соглашаясь с тем тайным предположением, что моё присутствие в этом месте априори неправильно.       — Я переживаю Вашу тревогу, Ги́гин. Чувствую душевно, как горестно Вам последние годы. Как… — патер притупил голос, оглянувшись, затем аккуратно наклонившись ко мне. — Как против Вас назревает злое намерение, и Враг желает Вам худшего из худших. Вы сам не свой. То-то ночи у Вас неспокойные, и взор Ваш опустел, больше не видит красоты нашего приората. Дарий распустился, я проницательно замечаю, как часто вздымается его грудь, а руки дрожат. Он прав.       — Я боюсь за Вас, — заключил монах, серьёзно и без доли испуга посмотрев мне в глаза. Но я всё ещё в изумлении не верил этому дерзкому откровению. Мне жалко подумалось, мой патер в тишине своей коморки сходит с ума по ночам, а сейчас явственно требует помочь ему с этим — должен ли я? Он натравил на меня своё безумие, наслал в мою голову ужасные мысли, теперь с пылким напором буравя меня невинным взором. До чего будоражит он меня. После этого Дарий простодушно отклонился, обошёл меня стороной и продолжил прибирать у кафедры, поочерёдно туша свечи. Я собрался с силой и молниеносно двинулся на выход, бесцеремонно стягивая с себя зелёное облачение и закидывая его по пути на ближайший струящийся фонтанчик. Понял лишь через мгновение, как неуважительно поступил, когда мантия намокла и Библия из её кармана потянула вниз, шлепком опрокинувшись на мраморный пол. Я снова, как в вечно повторяющейся галлюцинации, обернулся через плечо, увидев в отражении растёкшейся воды образ, смотрящий на меня исподлобья. Под неестественным углом, противоречащим всем законам. И я стал одурманен. Заклинатель, являющийся бедным монахам… Любопытно для меня. Что может быть жизненно необходимым для него так грубо и непочтительно врываться в их личное пространство, затуманивая рассудок? Ко мне. Для меня он загадка, не более. Для остальных, вроде Дария — сущая опасность, поджидающая на каждом углу. Патер не затушил ещё несколько свечей вдоль рядов, а я всё ещё стою в проходе, осторожно подглядывая из-за плеча как ни в чём не бывало. Будто невидимая сила, не тревожащая даже крохотного Дария. В моём окружении он больше не чувствует безопасность, и с чего бы это? Свет огня стал слишком тусклым, но чёткие блики очаровательно падали на его блестящие, зияющие…       «Помилуй, Господи.» Как надоедливая трель синиц за окном, вновь и вновь мешающая спать поутру. А сейчас пронзительным скрипящим шёпотом разрывающая слуховые чувства.       «Чонгук-и, Чонгук-и…» Я задержал дыхание от этой наглости, от этого насмешливого тона, смотря точно в его глубокие бельма. Последняя свечка погасла в миг, когда зловещее лицо пакостно ухмыльнулось. Тень накрыла пол на секунду, послышалась капель святой воды, падающая с полностью намокшей мантии. Я сразу же попросил распахнуть все окна и открыть настежь входные двери, из-за этого свежий воздух с улицы облил меня благодатью и позвал пойти к нему навстречу. Примонастырские сады. Выбежав наружу, ненастье встретило меня холодным порывом воздуха, солнце скрылось за плотными тучами, я остался смотреть за прихожанами, расступающимися вдалеке. Смотря им вслед, на щёку упала одинокая капля, за ней упала вторая, и я поднял лицо к небу, слепо ступая вниз по ступеням Собора. Остановившись в обуревающем оглушении, дождь начался резко, попадая в глаза и заливая в нос. Ливень рванул, я успел вымокнуть насквозь, стоя в уединении единственную скудную минуту. Вдруг послышалось эхо голоса моего патера с глубин церкви, я посмотрел туда рывком, сбросив капли воды с лица. Устремил взгляд в открытые нараспашку двери, а проход в нём абсолютно мрачный и непроглядный, будто заволочился и сгустился мрак у порога Храма. Вот-вот, я полагаю, высунется из его жидкообразной плотности чья-то когтистая рука, почти человеческая, и язвительным жестом подзовёт к себе, искушая меня проникнуть внутрь. Или это будет больше не обитель Святого Духа? Поскорее бы Он закрыл мне глаза, и я перестал смотреть туда — в звенящий мрак, из которого вышел сам. В одно мгновение я решаю разозлиться, чуть не запинаясь об полы рясы, взобраться по скользким ступеням наверх и с нечеловеческой силой закрыть ворота — одну дверь за другой, пока они со скрипом не сомкнутся, а лязг металла не оглушит меня. Я отступил назад, оттуда послышался страшный вопль, а в закрытые ворота начали колотить изнутри.       — Хватит! — вскрикнул я, как сумасшедший сорвав голос, несколько минут назад воспевающий Иисуса на проповеди. Но зов неугомонный, и я решил, что Дьявол играет со мной в игру на выживание, поставив на конец мой рассудок. — Замолчите, проклятые, замолчите! Зачем вы кричите?! Что вам нужно?! Я затряс головой, почувствовав тут же, как защипало мои ладони, и, взглянув на них, они истекали кровью. Необработанные заслоны ворот пронзили мою мягкую кожу, не видевшую никогда тяжести физического труда, складки пальцев распухли, я прижал их к одежде и с болью простонал. Со злостью.       — Чёртовы отродья! Оставьте меня в покое! Отставьте! — кидая презрение в сторону Храма. Стало гнусно на душе, я побежал прочь. В лазарет — зализывать раны. Пока бежал, видел, как из отверстия ворот выглянул взволнованный Дарий, удивлённо склонив голову вбок, затем помотав ею, словно разочарованно. Он одиноко взглянул в небо и смотрел, как я убегаю от церкви, будто взбешённый демон.

***

«To Know, Water — Austin Wintory»

      Почему моё пристанище стало стеснять меня и гнать прочь? Просторы монастыря Святого Антония были безупречны в своей просторности, я мог долго бежать, пока не наткнусь на первое строение, напоминающее небольшую часовню. Лазарет. Там лишь добрые, желающие моим ранам затянуться, люди — почему-то не встречающие у входа. Стало быть, отбыли вместе с прихожанами на празднество в честь сегодняшнего торжества и ютятся сейчас в тепле часовни. Я натянул на прокажённые ладони длинные рукава, осторожно открыл тяжёлую дверь, в три головы выше меня, и проник внутрь. Первое, что я почувствовал, это холод, проникающий к телу сквозь длинную рясу. Не того я ожидал совершенно — ожидал отогревающего порыва воздуха, пропахнувшего травяными снадобьями и уксусом. Здесь лишь отдалённо сквозило пряным ароматом вина… кто-то пил его. Слева от входа стоял небольшой амвон и блюдце на нём с прохладной водой, руки мои с лёгкостью и отрадой утонули в ней. Раны оказались глубже, кровь бурно окрасила источник, веки мои отяжелели, и я с удовольствием выдохнул сквозь зубы, сдержав стон. Здесь в высоких потолках холодный свет попадал на каменные стены через окна, помещение, как семь шагов в ширину, отделено от основного зала, начинающегося с высокой, красиво вырезанной арки недалеко от самого входа. Я вяло повернул голову, посмотрел через арочный проём, смахнув дождь с ресниц, зажмурился ненадолго. В длину это — вместилище бесконечное и с бесчисленными палатами, на большой дистанции друг от друга стоящими вдоль стен. Я кашлянул, перед тем как сказать.       — Кто-нибудь есть?.. Голос отскочил в пустоте, я вытащил руки из чаши и завернул в рукава, спустив до самых кончиков пальцев, слабо сжал их, боль нагнетающе завыла. Я уже забыл, зачем сюда пришёл. Меня поволочило тлетворное любопытство. Святой воды из монастырского лазарета должно хватить даже для того, чтобы излечить ужасную проказу, захватившую было бы всё тело, но я продолжил идти. Прошёл через арку, звук моих шагов рикошетил эхом, я поднял голову, увидел красоту, не уступающему нашему Храму. Так удивился, словно первый раз здесь оказался. Раньше больных прихожан было не счесть, не хватало мест, а сейчас коек вовсе двадцать единиц на такую огромную капеллу. Монастырь Св. Антония обеднел не на прелесть своего существования, но на количество верующих людей в нём. Приорат, жалко утонувший в заразе нарастающего страха перед их колдуном-черномагом. Если бы в раннее для меня время я узнал это, решил бы, что мир наш недалёко от Второго Пришествия. До чего дурость. Люди перестали бояться Бога, теперь боятся Дьявола, принявшего бренную физическую оболочку, точно смертный человек. Дураки, каких только поискать. Чем он может напугать меня и какой вред причинить, кроме этих сорванных шматков кожи на моих ладонях и одеревеняющими мою голову нелепыми иллюзиями? Посреди лазарета стоит скульптура Святой. Долго бы смотрел я на неё и её обожествлённую красоту, невинную и целомудренную внешность. В детстве я часто спотыкался, верно около неё, падал на колени, как того требовал сам великий Случай. И сейчас был готов, лишь бы помогла не сойти с ума. И я прошаркал по каменному полу весь зал. Долго приближался, остановившись перед ней с поднятым лицом. Лучи синего света осветили, её лик источал свой собственный. Я затрепетал, глядя на неё в молчании. Уже убедился, что вокруг ни единой души, кроме моей, от этого стало ещё спокойнее. Благодать растеклась по венам, я заулыбался от проникновенной полноты, стучащей в артериях шеи и истерзанных ладонях. Сердце моё переполнилось любовью, я подумал о своей матери. Любила ли она меня так сильно, как я люблю её, ни разу не видевшим? Должно быть, закон удержал её, ударил по рукам — не божий ли? Это пугает меня больше всего. Что Бог решил оставить меня одного… Улыбка спала с моего лица, лик Святой потерял краски, а выглянувшие на эти мгновения лучи солнца медленно скрылись, оставив меня в сумеречной темноте. Я набрал сырого воздуха, выдохнул и последний раз вынужденно улыбнулся, как вдруг справа от меня раздался случайный звук, и в миг после него надломленный голос произнёс:       — Мне кажется, я Вас где-то видел. Сердце ударило в грудь, лёгкий испуг не заставил мою шею повернуться, но глаза мои с болью направились в его сторону. Я всё ещё стоял лицом к статуе, переживал этот вздор с небрежностью, наконец, повернув голову к открытому дверному проходу, в промежутке которого, скованно и держась за откосы арки, стоял незнакомец, сегодняшним утром ввалившийся через главный вход Капеллы. Первое впечатление о нём меня передёрнуло, но сейчас его вид стал надлежащим образом чище, и длинные волосы, что раньше ниже плеч спадали окровавленными, аккуратно были собраны в низкий хвост. Чёрные и блестящие даже в темноте. Лица его я видел плохо, всё-таки тени сумрака облюбили оставлять меня в неведении и глупо препираться под нос. Я нехотя нахмурился.       — Тебя уже одолели сомнения, теперь даже весь монастырь невзлюбил, — ответил я с сомнительным уважением, как-то подозрительно отклонив голову назад.       — Странно, я думал, монастырь средоточие любви божьей. Но уже столкнулся с ненавистью, — сказал он в ответ, почесав длинными ногтями собственную грудь.       — По такой закономерности — весь мир её средоточие.       — Слышал, рядом с вами о пристанище Сатанистов. Может, лучше стоило заявиться к ним? Я ещё больше нахмурился, но в горле что-то ласково защекотало и заставило меня несдержанно улыбнуться:       — Не тоскуй, несчастный, Бог направил тебя по верной дороге.       — Бог? Я вздёрнул бровями. Какую диковинную реакцию вызывает в нём упоминание Всевышнего, что он почти брезгливо хмыкает и продолжает нелепо подавлять неугомонный зуд на груди.       — Бог, брат.       — Брат? Тогда я несдержанно уже усмехнулся, содрогнувшись и претенциозно убрав руки за спину. Теперь он вызывает во мне внутренний зуд, который, к сожалению, никак не унять.       — Первый раз к тебе обращаются так, неужели? Он молчал в ответ. Прозвенела томительная тишина и еле слышный скрежет его нестриженых ногтей о льняной кафтан. Завязки на его шее были распущены, грудь оголена до солнечного сплетения, на ногах широкие штаны до щиколоток.       — Что с руками? — внезапно спросил он и был болезненно согнут. Я успел уже посочувствовать его жалобному состоянию, как внезапно — тот отпрянул от откоса арки и резво двинулся на меня, выйдя из мрака сумерек.       — Ах, с-с-с. Как же так, преподобный? — произнёс он бодрым голосом, а я задержал дыхание. Он прикоснулся ко мне, дёрнув за рукав, взяв в свои горячие руки мою леденящую. Быстро задрал длинный отворот и высвободил кровоточащую ладонь. Я взглянул на него в удивлении и резко выдернул её с его обжигающей хватки. Незнакомец не ожидал этого, но выражение его оставалось расслабленным, среагировал он лишь ответным рывком и отступил обратно в тень. Но мне хватило этой пары секунд, чтобы рассмотреть, как шея его усыпана всякими символами, перечащими священной латыни.       — Не считай, что к нам каждый день наведываются такие, как ты, innominis. Будто искупавшиеся в кровяном котелке и славящие Бога. Здесь ко всем равное намерение, у всех развита интуиция и никто не любит чужаков, — почти презренно сказал я, увидев его неуместную улыбку.       — Прости мне моё поганство, Христа ради. Всего лишь никогда не видел к себе такого воистину доброго отношения, вопреки действительности, которую ты игнорируешь. И если ты с чистым помыслом, преподобный, я всегда отплачиваю тем же. Позволь взглянуть на твои уставшие руки.       — Ты одичалый человек, кто такой?! — проигнорировав его замечания, я вспылил. Бросил на него полный недоверия взгляд. Он холодно отвернулся от меня, устремившись на Святую, крестом сложившую тонкие кисти рук на груди, и дёрнулся, чтобы как она обнять себя. Неужто хочет уподобить себя ей? Или сказать, что сам Святой в обличье? Он удивляет меня, я совсем потерялся, стоя перед ним и его нечитаемым образом; захотел удалиться, пока не пожалел о чём-то, но меня хватило лишь на то, чтобы ещё на полушаг отступить от него дальше.       — Ты не заслужил молчание, инок, отвечай мне, — притязательно выбросил я, явно негативно настроенный. Отчего-то плохо рядом с ним, хочу скорее покинуть лазарет и перестать ловить винный аромат, испаряющийся от него. Этот пар, я ни на секунду не засомневался, в синих лучах вспыхнувшего солнца поднимался от его головы, отгоняя прежнюю тень. Он источал чудесное волнение, жар его тела снова обжёг меня, это, видит Бог, чистый кагор или кровь в самой своей сущности. Подняв глаза на скульптуру между нами, я снова вернул к нему дрожащий взгляд.       — Ты ли Заклинатель, боящийся назвать своё имя? Переживаешь страх, что смогу отмолить тебя на утренних мессах? Тот опустил руки вдоль, противоречиво усмехнулся:       — Чем я смог обидеть пастора?       — Ничем. Всего лишь малоприятное предчувствие.       — Извини, преподобный. Извини меня. Не по своей воле я здесь оказался. Прибудет время, я покину это место.       — Откуда ты пришёл? Кто так жестоко покушался на твою жизнь? Я видел кровь, много крови на твоём лице и руках. Не смей врать, иначе время прибудет очень скоро, — нетерпеливо интересовался я.       — Я не умею врать, преподобный. Не злись на меня. Дьявол смутил.       — Дьявол привёл тебя в монастырь? — язвительно посмеялся я.       — Вот и я удивился, — покачал он головой.       — Как он выглядел? Опиши его.       — Не терпится?       — Хочу всегда быть готовым ко встрече с ним.       — Опрометчиво. Кому, как не тебе знать, что обликов у него предостаточно, чтобы запутать.       — Всего лишь хочу убедиться, что не он сейчас передо мной. Незнакомый будто одобрительно ухмыльнулся, вспыхнул ненавязчивым смехом, что тайно раззадорил и меня.       — Ты не похож на монаха. Они не такие разговорчивые и речь их не такая ликующая.       — Не обольщай меня, чужак. Обычные мещане не станут даже смотреть мне в глаза. А твой взор никак не отстранится от меня.       — Я не мещанин… мой пастор. Только сейчас я отпрянул, заметив, как близко стою к нему. Как за неукротимую минуту притяжением оказался рядом, как смотрел ему прямо в глаза — неотрывно от их требовательности и веселья, пылким огнём взывающие ко мне. Будь я проклят, зачем продолжил смотреть, выискивая знакомые черты. Не ложь меня опутала в сетях, что решил я назвать его тем неповторимым колдуном, приходящим ко мне ночью и кошмарящим мои сны. Препятствующим моему отдыху. В эту самую минуту я не испытал тех ужасных чувств, что испытывал в своих покоях, когда лунный свет очерчивал каждый уголок пространства, не упуская из виду даже пробирающийся сквозь мрак образ прекрасного и незабываемого. Безымянного, безликого, бесполого чудотворца. Им мог оказаться кто угодно, лишь бы не сам Дьявол. Я не мог допустить и мысли о том, что одурманил меня Владыка вездесущего зла. Незнакомец наклонился ко мне, преодолев тень между нами, и я понял, что он хочет напугать меня. Ему радостно видеть в глупом приоре отголоски страха, нравится селить их во мне самостоятельно, хоть я выше этого, ему неизвестно — но я слабый лишь перед собственной немощью.       — Тогда, кто ты такой? — спрашиваю у него.       — Я обычный монах. Монах? Ох, я знаю, что сказать.       — Для монаха ты слишком разговорчив, слишком непристоен и слишком…       — Красив? Только после этого я начал внимательно рассматривать его освещённое лицо. Наглое, уставшее и заносчивое, я словно смотрюсь в зеркало. Светлые глаза, цвет у них почти жёлтый, как пламя от церковных свечей. Я так и подумал, два огня не смотрят — а точно горят и прожигают во мне дыру. Внешность его аккуратная, без резких черт и отпечатков тяжёлой жизни. Много я людей видел за свою же жизнь, но язык не поворачивается с ним согласиться. Если он монах, то самый грязный и бездушный.       — Какой же ты монах? Улыбаешься, хвастаешься. Тебе бы в королевские шуты на потеху народности.       — Неужели так? А ты бы взял меня в свой двор, Ваше Высочество? Нет. Угрюмый он человек. Корыстный и чёрный. Пробудил во мне горячее пристрастие и злобу в одночасье, заставил почувствовать силу в руках, поднять их и со всей нескромной мощью оттолкнуть его от себя. Он долгожданно опешил, сбился со злонамеренного курса и чуть не упал.       — Кто ты такой?! — крикнул я, что голос зарикошетил и умножился в глухих стенах. Ноги двинулись, я подбежал к нему, снова толкнул, невзирая на жгучую боль в ладонях. — Кто ты такой, я спрашиваю? И откуда тебе известно, кто я? Он молчал, я подумал, Бог с ним или Дьявол, но пусть продолжит это делать. Пусть сомкнёт пакостные зубы и исчезнет. Но он радостно улыбнулся мне:       — Успокойся, преподобный, сегодня был тяжёлый день. Я ещё не окреп, а ты не отошёл от мессы.       — Меня не беспокоит месса!       — Я не угроза… — убедительно протянул он с миротворным тоном.       — Твоё присутствие противоестественно.       — Извини, извини меня. Я не хотел напугать тебя, преподобный. Ваши сёстры милосердия сквернословные дамы, не знаю, почему, но норовят обсудить каждую подвижность и недвижность монастыря. Пока они мыли меня… ты, как видишь, я всё ещё не держусь на ногах… мой хищный, возбуждённый слух прознал о тебе всё за короткий час. — Он раскинул руками, виновно наклонил голову, содрогнувшись от стыда и моего дикого взгляда.       — Ах… — я прискорбно выдохнул, медленно и понимающе отойдя от него на приличное расстояние. — Прости, брат, не держи зла, — и прощёно посмотрел на него, — а мои руки… — спохватился затем, вспоминая его добродушие, — мои руки болят, но скоро перестанут.       — Я легкомысленен. Моя вина, преподобный.       — Нет, нет! — страстно отрицал я, думая, как бы не спугнуть явившееся чудо. — Я совсем очерствел… День и правда непростой вышел. А когда было иначе. Нужно тебе что-нибудь? Тот молчал. Моя неприкрытая хмурость отвратила его, я видел, как тяжело стоять ему на месте, и что ноги, как истощённые ветви, тряслись, не удерживая веса тела. Потом мне стало до горести жаль его, стало слишком стыдно, чтобы позволить себе посмотреть ему в глаза снова. Любая комедия в этом месте смотрится нелепо и скудно, а уж ждать чьего-то весёлого настроения, чтобы начать шутить — мой предел мечтаний. Стой у алтаря и тоскливо молись. Вот — всё, на что я стал способен. И мне теперь стыдно, как самому опустившемуся грешнику.       — Скажи сёстрам, они не откажут в помощи. — Как и в непрошенной сплетне.       — Ваши сёстры заняты друг другом и остальными, но только до меня им дела нет.       — Ох, что ж… Что мне для тебя сделать?.. Каждый раз хочу назвать его имя, но вспоминаю, что так и не узнал его. Но меня свалило успокоение, я стал смиренно ждать, когда он сам изволит сказать его мне. Ещё полминуты он жмурился от скрытой боли, плечи его больше опустились, и он вытер своё лицо, убрав упавшие пряди волос на лбу. Будь моя воля, сам бы я приказал удостоить его лучшего местечка для отдыха, хотя бы материально загладить вину моего вспыльчивого и бесноватого состояния. Я мечтал узнать, какие уже козни он для меня приготовил и что именно пожелал против меня, смотря таким нечитаемым из-за усталости взглядом, но этот человек только вздохнул легко, протянул ко мне открытую руку и умиротворённо произнёс:       — Прости меня, Святой Отец, не дождусь воскресной исповеди. Я Тэхён. Отпусти мне мои грехи.