Нистагм

«I'm God — Imogen Heap, Clams Casino»

Каким должен быть король? Благопристойным, не проявлять низменных чувств, сохранять строгость характера и быть милосердным к просьбам. Он должен сочетать в себе несовместимые качества и бороться на стороне добра... Добро? Не выставлять себя напоказ, не проигрывать страстям, не подчиняться гневу, приветствовать честь и славу, но не злоупотреблять ими. Король должен быть праведным. Он должен быть лучше всех. У меня не сдерживается усмешка, я прикрываю рот ладонью, корчась от стыда. Я предполагаю, ни одна муха в этом дворце не пропустит ни единого моего движения, остро не отреагировав. Пусть думают о том, как бы отучить короля зло смеяться, уподобившись прокажённому безумием. Именно таким я предстал перед ними — я для них шутовская игрушка. Я прыскаю двузначными насмешками, кривляюсь и веду себя невежественно. Во мне медленно ломается главный механизм, отвечающий за здоровый эгоизм. Я начинаю думать о себе и о том, каким должен быть. Но не пора ли начинать менять остальных? Они герои своей жизни, движущиеся шестерёнки цельного устройства под названием «государство». Государство не терпит, король не ждёт. Я устал ждать.       — Он будет с минуты на минуту, Ваше Величество. Который уже по счёту? Сколько их — этих лжецов в Совете? Кто рядом со мной стоит, восьмой, двадцатый? Я не знаю, но мысль он схватывает на лету. Прочитал по взгляду, которым я быстро посмотрел на него. Глядя на каменную тропинку, останавливаюсь у могилы, смотрю на неё, боязливо наклонив голову к плечу. На всех расколотых плитах всего две фамилии, а имена стёрты. Чон. Ещё одна могила, я делаю шаг. Другая могила под утрамбованными слоями земли — разложившееся тело моего бедного предка. Там ещё одно и ещё. Все одинаковы, обезличены, по Злому Року утратившие идентичности и собственные души. Кладбище старое, нетрадиционно обустроенное. Здесь хоронили и младенцев, и стариков на протяжении столетий. Я взираю на их колыбели с высоты фортуны, сам не понимая, как такое возможно. Здесь могилы расположены близко к тропинке, и она, будет неудивительно, проложена примерно в тот же день, когда канул от чёрной магии мой первый провинившийся перед колдуном родственник. Вокруг заросший парк с тонкими и невысокими елями, пихтовые ветки царапают лицо, если не быть осторожным. Редко кричат вороны. Небо одноцветное, серое. Сейчас ведь закат, но он где-то очень далеко. Возможно, стены дворца слишком высокие и граждане, как и любая здешняя крыса, уже забыли, как выглядит солнце. Я оглядываюсь, за мной идёт пара человек. Ещё несколько, словно хвост. Я уверен, где-нибудь ещё затаился и остроносый страж, готовый предотвратить... Нет. Падать я больше не намерен. Нужно приучать ноги быть опорой для меня достойной. Какой же король без ног? Читая фамилии, они прерываются. Я вижу Прейер, Чон, Прейер и снова Чон со стёртыми именами. Я чувствую, как вечность поглощает их, вижу, как и мои потомки будут зиять в бесконечном цикле всего сущего, стоящего явно не на их стороне. Я знаю, как и моё имя забудут. Забудут имена моих детей и внуков. Абсолютное всё во всей своей безжалостности и ненасытности поглотит их память. Но я продолжаю вчитываться, ожидая наткнуться хоть на одно уцелевшее имя. Флевий здесь. Его рука на моём плече выдёргивает из иллюзии. Мой постоянно напуганный взгляд взбудоражил священника, я всё замечаю.       — Ваше Величество, как себя чувствуете? Я раздражённо дёргаюсь, и его рука упала.       — Да, порядок. Думаю о том, как все меня ненавидели позапрошлым днём, но сейчас вдруг стали... — Взгляд мой уткнулся на расколотое пополам надгробие за его спиной, холод пробежал по спине. Я замолчал, а священник поник.       — Стали умнее, — продолжает он за меня, — и впредь будут вести себя, согласно кодексу. Почитать Вас, мой король, не просто делать вид. Я отрываюсь от плиты и смотрю ему в глаза.       — Ах, они делать вид перестанут?.. Что ж. Они странно на меня действуют, вроде, вызывают неприятное впечатление. Наверное, он мне противен. Но почему? Внешность его достаточно сдержанная и симметричная. Я подумал о портретах, о его доме, о его семье, детях, которые смотрят на изображение своего отца. А потом я вспомнил о существовании целибата. Его дом рухнул, а дети умерли. Я усмехнулся.       — Священником, человеком, живущем по Божьему закону, быть нелегко, верно? — спрашиваю я.       — Я ничем не отличаюсь от обычных прихожан. По вере и правде.       — Да? — развязно говорю. — И китайский шёлк они тоже носят? — И поддеваю конец его туго подвязанного пояса. Флевий мешкает, терпит не стыд, но явное раздражение. Я прекрасно понимаю, как он ко мне относится. Всё их трепетное отношение держит только закон, только угроза заточения или чего-либо похуже, утверждённого там ещё сотню лет назад.       — Ничего, Флевий, я знаю, носить красивые сутаны не грешно, это приятно, — продолжаю я. — Только пытаюсь я добиться от Вас искренности. Ваша неуклюжая расторопность похожа на страх. А это ещё хуже. Я Вам не враг. Никому здесь.       — Ваше Величество, все мы люди покорные. Годы гнёта не прошли бесследно, нами до сих пор движет он.       — Кто?       — Конечно же страх.       — Ах, да. Этот контраст сбивает меня с толку. Одни смотрят, прожигая насквозь, другие — словно пытаются перешагнуть через мою голову.       — Они не знают Вас, мой король. Но ссылаются на слухи. Суеверные.       — И в монастыре были суеверные. И к тому же, прихожане наши несильно отличаются. Я был в церкви. Это... Это было до удушения прекрасно. Больше всего поразили не потолки, точно в два раза выше монастырских, а многочисленные ярусы. Для кого они? Один лишь для литургического хора, но остальные? Анатомически изысканные балконы, покрытые полотнами с гербом Мерсада, богатые фрески приятного цвета. Весь зал заставлял моё сердце быстро стучать, дыхание — замирать. Я чуть не умер. Но... В какой-то момент я оказываюсь там снова! Вот были могильные плиты, а теперь я в церкви, в придворном храме. Я отказываюсь верить и быстро оборачиваюсь, возникая на пути мёртвой тишины. Как я здесь оказался? Пришёл своими ногами и не заметил? Я натыкаюсь на громадную пустоту за собой, взгляд не задерживается ни на чём — просто свободный зал со всем тем величием, который я воспевал Флевию. Где он? Шёл за мной. Я будто всё ещё слышу шуршание его подола, его глухой голос, в моей голове — он беспокойный треск, и я пытаюсь уловить вложенный в его речь смысл. О чём же он говорит? «Король», «...наш регент», «страшно», «незнание»... Какая-то чушь. Что-то неважное.       — Мой король? Я поворачиваюсь, выпрямляя спину.       — Да?..       — Что скажете?       — Да, да, я... Флевий недоволен, его рот кривой, руки за спиной, вид почти скорбный. Он меня ненавидит.       — Я... буду благодарен, если Вы оставите меня. Флевий быстро развернулся, а я успел заметить все признаки раздражения. Ненависти. Он ненавидит. Он надоел. Зачем он приходил ко мне, как не трещать и звенеть бесовскими бубнами под моими ушами? Не это ли издевательство? Это паника. Она захватывает меня снова, цепляется когтями в горло, я придерживаю глотку ладонью, расчёсываю противную сыпь под подбородком. Чувствую пробирающуюся через неё злость, она дрожит. Не знаю, когда я перестану быть таким невозможным. И как же я не заметил, как оказался в храме? Нужно успокоиться, найти выход из лабиринта размышлений. Самое главное — не наткнуться на кентавра с моим же лицом. Но нет. Во мне прорастает дерево. Его кора беспощадна. Стены храма создают иллюзию сада, а время теряется в моём беспечном видении. Я брезгливо расчёсываю шею, раздираю на ней не кожу, а кровоточащую кору, и её красный сок брызжет и окропляет мраморные полы. Моё дыхание мимолётно, один вдох занимает мгновение, но его достаточно, чтобы листья на моих ветвях пугливо колыхались. Это истерия моего воображения или угрюмые воспоминания. Разумом завладевает чужой мир, зов к Богу застывает в горле, я соскребаю с него строки. Эта странная расплывчатая тень с белыми тоннелями вместо глаз. Она показалась перед моим лицом, будто выглянула из окна, будто случайно дала знать о себе. Вместе с ней сердце застонало так громко, что его гул отскочил от стен, отозвавшись чьим-то именем. Словно оно вместо меня читает молитву, взывает к Богу, ищет Его в моих густых зарослях. Дерево всё выше, ветки поддевают мои горячие внутренности и возвышают над головой. Кровь капает с пульсирующего кишечника мне на лицо, затекает в рот, струится по губам, настойчиво заползает в глазницы. Это словно чьи-то склизкие пальцы вырывают мои глаза или, возможно, просто пытаются их раскрыть. Мне является мой отец. Он сидит спиной в саду у монастыря, его плечи подрагивают, он горько плачет. Я не помню этого. Он всегда был строг и сдержан. К чему эта притворность, эта жуткая ложь? Я подхожу к нему, будучи невесомым, а он оборачивается. Его лицо раскрасневшееся, понурое, печаль трогает меня за сердце.       — Гигин, Гигин, — произносит он сквозь неверие и воодушевлённо подскакивает со скамьи, накрывая меня тяжёлыми объятьями. Вся его ноша взвалена на меня в одну секунду.       — Гигин, сын. Мой сын... Я больше не могу. Отрываюсь от него, смотрю в опухшие глаза:       — Что? Отец, это же я.       — Гигин?       — Нет, отец, это не моё имя. Так называли меня в монастыре по твоему приказу. Я Чонгук. Я... всего лишь Чонгук.       — Гигин. — Отец расплывается в тёплой улыбке, словно не слышит моих слов.       — Мы с матерью молились за тебя. Просили Господа отвести от тебя скверну безумия. И вот ты здесь, и ты узнаёшь меня. Он гладит мою щёку, нежно и заботливо. Из-за этого я не могу говорить, слова комом застревают в горле.       — Сын. Ты такой взрослый, ты уже совсем скоро станешь королём.       — Да, отец, — выдыхаю я. — Совсем скоро.       — Проклятье миновало нас, Гигин. Оно очень далеко, и мы победили.       — Какое проклятие, отец? — спрашиваю я с неведением.       — Черномаг больше нас не потревожит. Я пообещал ему, а он — мне. Ветер треплет его поседевшую бороду, развевает неостриженную чёлку. От его блёклого взгляда мне очень холодно и чрезвычайно тоскливо. Говорить с таким тоном в голосе — я долго не выдерживаю.       — Что пообещал, отец?.. Он морщит свой лоб, его щёки покрываются сухими трещинами, как у фарфоровой куклы.       — Отец, ну что же это... — Я прикасаюсь тут же к его лицу, оно сквозь пальцы рассыпается в песок, опадая на землю. Ветер поднимает его, развеивает, словно пыль. Печаль — это несправедливо. Я был несправедлив. Я не бедный, не убогий и почти особенный человек. А ещё я маленький, я ребёнок. Руки трясутся, глаза начеку, ловят каждое мгновение, и я неконтролируемо улыбаюсь. Мне показалось, что только что я видел самого себя. Он безобразен, посмотрел на меня без страсти, будто в зеркало, а монстром остался я. Богохульник. Человек греха, сын погибели. Колдун, продавший душу дьяволу за дешёвку, владеющий всеми мировыми запасами чёрной магии. Тэхён. Он неисправим, коварен и парадоксально простодушен. Я слоняюсь по коридорам один, когда я здесь оказался? Вроде видел своего отца, вроде навещал его усыпальницу. Он был холодным, его кожа бледна и суха. Да, это верно, это то, что произошло. Остывшее тело отца, опустошённое, изрезанное и пахнущее густыми маслами, положили в храме. Точно рядом с алтарём, как что-то священное. Я вспомнил, зачем приходил сюда, зачем вырисовывал образы неизвестно прекрасного, а изнутри меня словно прорубали тупыми ножами. Такова скорбь. Никого нет рядом. Или вот же — мимо пробежала шестипалая собака, и я захотел быть ею. Она не обернулась, не узнала меня, но испугалась. Начала лаять, скулить, потерявшись за углом пустого туннеля. Ох, нет, я не ищу тебя, собака с шестью лапами. Что ты говоришь? Чёрт. Я перестал читать Чёрное наречие со стен, просто закрыв глаза и свернувшись на полу. Это было просто: не дать духам доконать мои чувства. Но перестать слышать их голоса я не могу. Они бесконечны, скребутся и заставляют царапать лицо, они облепили меня, их нужно лопнуть, сорвать как маску. Они тащат меня наверх, говорят встать на ноги, почувствовать в них опору. Они хитрые, говорят знакомым голосом, смотрят на меня приятным взглядом и...       — Гигин, возьми, поешь, — шипят они, подсовывая яд, толкая в грудь. Змеи.       — Нет! Остановись. Это сумасшествие. Все мы когда-нибудь узнаем, как были неправы насчёт своей адекватности. Я неправ и я не король.

***

«Start Again — Keeley Forsyth»

      — А, мой король. Ноги ведут к нему, он открыт и весел со мной. Наверняка этот священный мог бы быть ещё более открытым и весёлым. Он способен на многое, я уверяю себя. Тэхён подходит ко мне, мелко кланяясь.       — Рад, что Вы здесь, — произносит он облегчённо, и его словно окутывают мистические огни. — Здесь в саду, — он неважно демонстрирует просторы внутреннего двора, — нас никто не слышит и почти не видит. Только где-то вон там за нами следит стража, и то — их амбре с большой вероятностью ограничивает свободу взглядам. Но Вы, мой король, Вы пришли. Он словно восхищён мной, пристально рассматривает меня, я догадываюсь, почему. Брат не так далеко от меня, как кажется. У меня его лицо, а у него — моё.       — Кое-что совершенно серьёзно намеревается пойти наперекосяк в этой стране, Ваше Величество. Меня гложет эта безответственность, которой отравлен каждый второй поданный в нашем благопристойном дворе. Во дворце творится... Что-то. Тэхён морщится. Я замечаю, как он отличается от того, кем был в монастыре. Его мимика будто совсем чужая и незнакомая. Ещё он быстро говорит, он более расторопный и, кажется, даже его рост стал чуть ниже привычного.       — Мой король, не буду прятать от Вас то, что стремится обнажиться. Ах, вот, пройдёмте вдоль цветов. Он приглашает на прогулку. Ночь таинственна, дворцовый сад под её покровом сверкает. Вдалеке мерцающий лунный свет струится сквозь густую листву изогнутых деревьев, их ветви кривые, словно руки молящихся стариков тянутся к звёздному небу. Тишина здесь ощутима, как и впредь давит на уши, но прерывается лишь шорохом негромкой речи. Тэхён набирает полную грудь:       — Я буду здесь недолго. — Он внезапно задумчив. — Совсем мало времени отведено мне в этом мире, Ваше Величество. Он собирается умирать? Я никак не реагирую, просто следую бок о бок, смотря вперёд. Прямо в сердце сада стоит чья-то скульптура. Вокруг неё обвивается причудливое растение синеватого цвета — это удивляет меня. Когда мы проходим мимо скульптуры, я вижу светящиеся отливы, словно птичьи перья, они переливаются в свете луны. Я промаргиваюсь, не даю повода смотреть на меня косо, делаю вид, что не заинтересован ничем, кроме голоса рядом.       — Я знаю это, я знаю, что умру совсем скоро, и мне нечего бояться, мой король. Я чувствую, как этот монах пытается выловить мой взгляд, но я непреклонно игнорирую это. Не хочу быть околдованным, не хочу, чтобы заволокло в бездны. Я мечтаю остаться в своём уме. Молчу.       — Я не боюсь, — повторяет Тэхён. — Моя совесть чиста. Я бы сказал это Вам даже под предлогом вечной жизни.       — Это кажется тебе шуткой? — выпаливаю я, резко посмотрев на него. Он озадачен или слишком напуган, чтобы показывать эмоции. Тем не менее я всё вижу. И эти бездны — чёрные, как преисподние порталы. Или это просто моё отражение.       — Вы правы, вечная жизнь... Как я был глуп. Думаете, она существует?       — Зачем же мне думать об этом. Разве это не очевидно?       — Выяснять это у меня больше нет времени, мой король, и я решил просто в это поверить.       — Не плутай вокруг, монах. Говори, что тебе нужно.       — Я хочу спасти Вас. В этот момент меня окутывает чей-то шёпот. Он проносится как ветер, и я не сдерживаю себя, чтобы проводить этот порыв взглядом. Я теряюсь на секунду, смотрю себе за плечо, а потом целиком оборачиваюсь, оставаясь стоять так и смотреть перед собой. Вдали возвышаются силуэты дворца, его высокие шпили и витражи, словно подсвеченные голубым светом. Дальше полный мрак. Теперь вместо шёпота я улавливаю лишь интонацию. Тэхён забвенно ждёт, когда я вновь обращу на него внимание.       — От чего? — запоздало спрашиваю я, вглядываясь во мрак.       — От несправедливости.       — Считаешь, — я поворачиваюсь к нему, пряча руки в рукава рясы, — проклятья несправедливы?       — Так Вы знаете? — ошарашенно реагирует монах, чуть не притрагиваясь ко мне.       — О проклятье? Нетрудно догадаться, будучи запертым и сосланным от рождения. Сестрички при монастыре болтливы, шёпот приоров, как звонкие вопли в пустоте храма. Там я ловил каждый намёк о мире за стенами. Тюрьма сводила меня с ума, монах. Неужели вы все настолько глупы? Меня пробирает дрожь, и я скрываю раздражение в попытке согреться. За короткое время стало так холодно. Но глупость здешних прихожан начинает по-настоящему злить. Их дерзость, их гордыня. Я уже перестал сдерживаться.       — В глупости человеку не занимать, да, да! Но позвольте сказать кое-что. — Тэхён становится передо мной, смотрит с осторожностью, но его глаза пугливо сверкают. — Вы не так давно обнаружили, что являетесь наследником. Сейчас — королём! Все ваши братья — где они? Все они...       — Да, да, глупый ты монах. Некоторые мертвы, некоторые просто пожертвовали своим рассудком, не нужно это объяснять мне, своими глазами видел!       — Вы о среднем брате? О Хосоке? Этот плут с рождения наделён недальновидностью и длинным языком. А Гигина, мой король? Сердце укололо грудь.       — Вы его видели, Ваше Величество? Навещали?       — Гигин?.. — Срывается с губ. Мне становится хуже. Чья-то гигантская ладонь накрывает моё тяжёлое тело. Нужно немедленно сесть.       — Раньше это имя принадлежало Вам.       — Нет, оно никогда мне не принадлежало. Мне просто сказали...       — Сказали, что Вы, это он.       — Ах-х, ты... Я оседаю на землю, усаживаюсь на влажной траве и держусь за грудь рукой, что меньше всего трясётся.       — Что с Вами?! — Монах тут же тянется ко мне, протягивая руку. Но вместо неё я вижу прогнившую конечность старой мумии. Это убожество хочет прикоснуться ко мне, но я резко отворачиваюсь.       — Нет! Не смей трогать меня, м-монах! — Язык сопротивляется. Костлявая рука исчезает. Передо мной молодой мужчина, всё тот же — с таким выражением, словно вот-вот заплачет. Я перевожу дыхание, сглатываю, подставляя лицо потоку воздуха.       — Скажи... Что с тобой произошло тогда? — Теперь я поднимаю на него взгляд и не отпускаю сердце, усаживаясь на бедро.       — О чём Вы говорите? Я утруждаюсь воспротивиться и делаю голос приказным, насколько это умею.       — В монастыре. У порога. Приполз — не иначе — весь окровавленный! Что это было? Монах остекленел. Я увидел, как крупица его души промелькнула в глазах и исчезла вовсе. Он прикрыл веки, словно сонный, и медленно отвернулся от меня, прижав к своему лицу ладони. Его сутана затряслась от дрожи. Я неторопливо встал, а голова перестала кружиться.       — А потом ты беседовал со мной много раз. Затем исповедовался и провоцировал. Ты знал, кто я такой, так ведь? — Я смотрю на его спину, но затем он поворачивается, показывая совершенно пустые глаза.       — Времени осталось ещё меньше, чем я думал. — Он подходит ближе ко мне, таращится почерневшим взглядом. — Но я всё равно готов расплатиться за все свои грехи. Даже если недолго осталось. Даже если эти грехи тяжелее всех человеческих грехов, собранных в одном человеке. Я... допустил страшную ошибку. И вот он снова тянет свои руки, хочет взять меня за плечи, но просто держит их перед собой, словно хватается за прутья железной клетки. И нервно смеётся, пока по его щекам не начинают стекать слёзы.       — Я... Да, Вы правы, мой король, я глупый! Не сумел уберечь собственного брата, не смог противостоять искушению, не смог заглушить голос в голове! Вы же его тоже слышите, Ваше Величество? — Он пятится ко мне, а я отступаю, но молчу, не в силах открыть рот. Почему он говорит о своём брате?       — Вам он тоже нашёптывает ужасные вещи? Как Вы отвергаете их?!       — Что...       — Ну, этот голос! Он-он-он иногда тихий, иногда такой громкий, и о-оглушает. — Тэхён надвигается, постукивая пальцами по своему виску. — Вот здесь, вот здесь! Всё говорит и говорит без умолку. Вы знаете, чей он? Монах смотрит с мольбой, я останавливаюсь, пока не почувствую его холодное дыхание на своём лице. Если бы он был водой, то тут же облил бы меня с ног до головы.       — Здесь все выжили из ума, да? Идиоты, — говорю я надменным голосом, но сам боюсь пошевелиться.       — Не лгите, король, это грешно.       — Я не... лгу.       — Что он говорит Вам?       — Кто? Бред.       — Дьявол.       — Это... нет! Не дьявол.       — А кто?       — Мои мысли. Просто мои собственные мысли. Тэхён усмехается, маниакально махнув головой:       — Нет! Знаете, кто эти «мысли» подсылает Вам?       — Бог?       — Тот, кого Вы больше всего боитесь.       — Бога?.. — В голосе моём дрожь. Тэхён шикает, облизывает солёные губы и резко хватает мою голову, сдавливая в обеих руках.       — Вы не боитесь Бога. В этом Ваше несчастье.       — Я... не несчастен.       — Вы не верите.       — Я верю...       — ...голосу, поэтому так ненавидите себя? Я решительно отталкиваю его, сбрасывая леденящие руки со своих висков.       — Чёртов колдун, дьявольское отродье! Не смей меня трогать!       — Нет, это не я! Вы ведь знаете, что нет такого колдуна, что желает Вам зла.       — Закрой рот, закрой!       — Вы живёте во лжи. И в страхе.       — Какого чёрта ты пришёл тогда, кто ты такой?       — Нет, Вы не понимаете. Позвольте объяснить.       — Ты заговариваешь и оглушаешь меня, колдун. Я не могу тебе верить.       — Но Вы ведь пришли сюда... Ко мне. — Его ядовитый взгляд.       — Это ошибка. Я шёл не за этим. — Я собираюсь уйти от него, рвусь в сторону, но он хватает меня за ткань рукава и останавливает, словно не прикладывает к этому усилий.       — Стойте. Ваше Величество, — я оборачиваюсь на него и жду, — не поступайте так с собой. Проявите терпение. Это был не я! На пороге? Он явился так?       — Что? — Я выхватываю рукав, напряжённо смеюсь.       — Я понимаю, Вы ведь верите в магию, мой король? Верите, что человека можно заставить?       — Не заставить тому, на что он не способен.       — Ваш брат такой. Гигин, который с малых лет мучается от нескончаемой боли безумия. Он страдает за весь ваш род. Он один это выносит. Он... не заслужил такого.       — Что он выносит, монах? Он ведь не в своём уме.       — Проклятье! — И вот Тэхён срывается на крик. — Вы хотя бы видели его? Позвольте объяснить, не уходите! И озирается. Кажется, собирается прятаться. Его голова вжалась в плечи, а голос надломился.       — Он истязал себя, срывал кожу, сдирал её. Он разбивал все зеркала, словно видел в них врага, будто не своё лицо!..       — Что?..       — Он избавился от него, но не избавился от Вас.       — О чём ты... говоришь?..       — Навестите его! Я ужасаюсь каждому слову, которое изрыгает Тэхён. Мои колени дрожат, голова начинает разрываться, сердце тянет в груди. Снова приступ удушья.       — Я... навещу его. Мне... — сглатываю жалкий стон, — больно это слышать. Я не верю, не верю.       — Навестите. Тогда Вы всё поймёте!       — Что я должен понять? Как мой брат ненавидит меня?       — Нет, он Вас...       — Любит, что ли? После того, что ты сказал, я не смогу в это поверить. — С губ слетает хриплый вздох, я начинаю улыбаться как дурак. — Мы, должно быть, очень похожи.       — Вы с ним неотличимы. Были, Ваше Величество.       — Откуда ты знаешь? Когда он начал это делать?       — Раны ещё свежие, кровь сочится из-под маски. Меня пробирает смертельная дрожь, по спине пробегает ужасный холод. Я представил на секунду и почувствовал страх.       — Маски? Вы надели на него маску?! Затем я почувствовал злость.       — Это помогает ему не видеть себя и не вредить больше.       — Господи помилуй, — я выдыхаю, хватаясь за мокрый лоб. — Господи.       — На Вас упала большая ответственность, Вам нужно время, чтобы всё обдумать.       — Мне нужно... нужно туда, о-обратно, сейчас же. Тэхён смотрит в сторону, странно дёргается с места и сразу подхватывает меня под локоть.       — Идёмте, я провожу. Пока мы шли вдоль сада к дворцу, я думал о Гигине. Я хочу навестить его сегодня. Приду ночью. Один. Руки Тэхёна перестают держать меня за плечо, я озираюсь, когда ноги уже на ступенях и несут вверх по лестнице, его нет. Он не избежит обвинения, его фокусы очевидны, он чёрный, мрачный и злонамеренный. Его речь полна экстремизма, реакции неадекватны. Пусть продолжит вести себя так, и я его уничтожу. Как попасть к Гигину? Я слышал, он где-то наверху. Я постараюсь отыскать верх, подняться до него. Хочу увидеть его жертву, эту маску на нём и его изуродованное лицо. Мне это нужно, прямо сейчас!