Нистагм

Совет Старейшин и Орден Франциска запрещают распространение любых слухов и сведений касательно покушения. После особого распоряжения и официального заявления королём Мерсада становится прямой наследник короля Соллы — его старший сын Гигин. Коронация и передача престола состоится под покровом Ордена в капелле монастыря им. Святого Франциска в субботнее утро.

Убийство императора — это вероломное преступление и огромная потеря для всей империи. Первосвященник Флевий уверяет, что на поиски убийц сброшены все силы Совета, легиона и королевского военного колледжа.

Совет призвал граждан королевства сохранять спокойствие и попросил помолиться за упокой души нашего любимого короля Соллы, верой и правдой служащего народу и всеобщему благу Мерсада.

***

«Everything In Its Right Place — Radiohead»

      Популярно также поверье, что в тяжёлые для Мерсада времена обличие монаха принял таинственный узурпатор, знаменитый и безликий колдун. По словам суеверных граждан, он всемогущий некромант, повелитель душ и безжалостный душегуб. Он вверг королевство в мрак и ужас до некоторых пор, пока настоящий король не был убит. Убит ли он на самом деле — самый насущный вопрос на данный момент. Вне сомнения, бездыханное тело отца будет предано упокою на семейном погосте близ монастыря им. Св. Франциска в ближайшие дни до моей коронации. Там зарыт весь мой род, а я зарыт под многолетними слоями безумия из-за душевной болезни, но она помогает мне вернуться к пониманию происходящего. Раньше я стоял у алтаря, возносил молитвы, отвергал богатую жизнь, боялся каждого шороха, а сейчас меня кормят из серебряной посуды. Сам факт того, что в монастырь я вернусь теперь лишь единожды, вселял в меня неимоверную тоску. Единственное успокоение, что… нет, этого мало. Все залы здесь похожи, этот — почти такой же, но в три, а то и в четыре раза меньше. Я сижу в начале распростёртого стола, менее похожего на зал Советов. Здесь те же витражи, разукрашивающие в радугу текстурные стены и однотипные фрески: буквы на них плывут, сливаются в неразборчивые узоры и последним делом только походят на текст, который я видел до этого. Глаза мои судорожно блуждают как в припадке, никак невмочь сфокусироваться на одном, зубы сжаты, и я скоро сломаю себе челюсть, если не перестану. Мышцы, как всегда, закоченели. Проснулся я на полу возле кровати в полусидящем положении — доказательство моему присному умалишению. Кости рук очерствели, я складываю их на столе и бездумно вглядываюсь в пищу, безупречно уложенную на тарелке. Блестящие вилки, начищенные приборы и я — одичалый зверёк без доли этикета. Королевские слуги смотрят на меня без стеснения, с отвращением, вызывая во мне примечательно любознательные чувства. Если себя я и в праве называть животным, но другим такой великодушной привилегии предоставить не могу, увы. Только поэтому я отвёл тяжёлый взгляд от еды и осмотрел всех исподлобья. Бедная, точно бедная молодая служанка попалась под огонь первой, нахмурилась и быстро отвернула виновный взгляд. При всём отторжении я продолжил буравить её в угоду себе и ждать дальнейшего, стало быть, действия или подсказки с её стороны. Эта тишина нисколько не умиротворяет. Тишина теперь стала причиной всякой моей инициативы. Я бросил наивную затею намекать, выпрямил больную спину, опустил веки, развернул руки ладонями кверху и начал молиться. С этого и нужно было начинать. Но только я успел привлечь Бога своим скромным зовом, спереди послышался короткий кашель. Я замер, открывая глаза в ту сторону. Другая служанка старше (из-за проседи в волосах) прочистила горло опять и открыто заявила, чуть качнувшись в сторону от входа:       — Позвать первосвященника, милорд? Не дождавшись, когда я смогу переварить этот неожиданный вопрос и ответить, она кивнула другому слуге, после чего молодой парень поспешно вышел из зала с точным намерением привести этого священника. Какое-то убогое мычание вырвалось у меня с дрожью, я потянулся к бокалу с… вином и отхлебнул — сначала было ополоумел от резкого привкуса, что до этого никогда не ощущал на языке, но потом эта очень мягкая, до смерти приятная и бархатная сладость растеклась по горлу. Это — награда за последние несколько дней, я расцвёл. Вспомнил отца, что присылал строго одну бутылку дворцового вина на каждый день рождения вместе с грудой продовольствия, к которой я не притрагивался. А здесь, судя по всему, он пил его каждое утро, день и вечер напролёт. Привыкнуть будет просто, вино вкусное, я забыл, что происходит. За приоткрытой дверью послышался шорох, показался слуга, быстро прошмыгнув в зал и встав на прежнее место между двумя стражниками в тех причудливых шлемах с острой, конусообразной оправой. Я ещё отхлебнул из серебряной чаши и опустил взгляд от дверей, чтобы поставить её на место, не расплескав, и только поднял глаза, как в центре зала показался мужчина. Был среднего роста с длинными, чёрными, собранными в низкий хвост, волосами. Это не единственное, что удивило меня. Эта грязно-зелёного цвета роба, украшенная шёлковыми нитями — напомнила о злополучном магическом, эфемерном существе, преследующем меня, как высшее создание последние судьбоносные дни. Даже своими простыми догадками, это не Тэхён, постарше, лет сорока или более. Острые черты лица, печальные карие глаза. Смотрит на меня, стоя у другого края стола. Моя старческая окостенелость сошла на нет. В вине есть свои преимущества.       — Ваше Величество, с приёмом пищи положена молитва. Я резко набрал воздуха:       — Было начал, но меня прервали, — развязно ответил затем.       — Для этого я здесь.       — Теперь изволите молиться за меня?       — Вместе с Вами.       — Раз так, прошу, — говорю я и указываю на приличный стул по мою правую сторону. На него как раз падал прекрасный утренний свет из витража позади.       — Священнику не принято принимать пищу в присутствии короля, милорд. Только молитва.       — А для короля тоже такое правило имеется?       — Король, как правило, ест один.       — Молитва не может быть бесполезной, не позвольте ей. Составьте компанию, прошу. Тем более, Вы… — Я додумался посмотреть на прислугу, неуверенным жестом намекая на очевидное. Женщина постарше учтиво кивнула, опустив взгляд, и аккуратной пробежкой ринулась к дверям, лаконично расположенным в проёме между фресками. Двери вели на кухню, удобно выходящую в зал для пира. — Вы ведь из Инквизиции? Священник не помедлил, смело двинулся вперёд ко мне, долго идя вдоль стола. Руки его спрятаны в рукавах робы, и когда он подошёл достаточно близко, то осторожно, как птичье перо, спустился на сиденье, сложив кисти на коленях. От него пахнуло церковным фимиамом. Я лихо втянул собравшийся вокруг меня воздух и получил удовольствие. Иерусалим. Розовый запах. Какая-то резкая и неизвестная специя, от которой я на мгновение поморщился. В моей тарелке мясной кусок с запечённым яблоком и чем-то продолговатым и зелёного цвета. В тарелке священника — только принесённая ему белая рыба с красными овощами. Приборы лязгнули, я не понял, как проточил глаза на его причудливом воротнике с чёрной оборкой целую минуту. Он не смотрел на меня, прикрыл веки и сразу же начал молиться. Я растерян.       — За меня молитесь? У меня было предчувствие, что всё это в самом деле было сном. Оно вокруг сумбурное, быстрое и несвязное. Тогда бы я мог говорить всё что угодно, и даже не пожалел бы потом, потея от смущения в ночную пору; лёжа и издеваясь над собой бесконечными мыслями о случившемся. Но что-то во внезапном взгляде подсказало мне об обратном. Я с лёгкостью догадываюсь, по какой причине все так на меня смотрят. Я делю свою внешность с ещё одним человеком. Они привыкли к… блаженному брату, а я веду себя иначе. Они также растеряны, но не учитывают, что все мы блаженны по-своему.       — Мой король, я Флевий. Первосвященник Мерсадской капеллы. — Он почтённо кивнул мне, задерживаясь.       — Флевий… я слышал, Орден и Инквизиция терпят убытки, но во дворце в ведьм и магию верят все. Я вижу, что многие совсем не понимают, как на самом деле обстоят дела. Здесь, Флевий, и в монастыре… там верят не меньше. Верят больше, чем в Единого Бога. Скажите, что Вы сделали за всё время, чтобы предотвратить это? Что он за человек?       — Я служил верой и правдой королю Солле, помогал ему отличить скудный человеческий замысел от истинной божьей воли…       — О, а Вы их различаете? — искренне удивился я и вызвал у него короткое замешательство.       — Не без помощи. Я сжался, начиная понимать, в какое скучное русло могу свести эту тему. Хочу выпытать из него всё. Сам я сколько ни служил Господу, какие вопросы Ему ни задавал бы и терпеливо ни ждал на них сиюминутного ответа, не думал, что есть на белом свете кто-то, способный в полной мере осознать истину. Я не верю ему. Он выглядит подозрительно прилежно. Рассматривая его, я вовсе забыл о еде, положил ладони на скатерть и уткнулся глазами в чужое блюдо, к которому священник тоже не притрагивался.       — А я вот знаю лишь о Тайне беззакония, — я нелепо усмехнулся. — Сатана в бешенстве!       — Тайна беззакония? Вам открыто истинное зло? Вам известен дьявольский замысел?       — А Вам божий?       — Я буду с Вами честен, проследить дьявола проще. Вера никогда не была лёгким занятием. Бог не является тому, кто его не ищет. Я задорно усмехнулся:       — Понимаю… А первосвященники в обязательстве своём находятся рядом с королём или это случайное стечение обстоятельств? Говорите, с отцом Вы часто были: подбадривали его и не давали зачерстветь его уму.       — Да, милорд. Такова моя роль во дворце.       — Хм, чем же Вы отличаетесь от шутов? — нагловато продолжил я, вскидывая брови. — Они то и дело всё время рядом, развлекают своим бешенством царскую голову и нашёптывают свои шутовские советы. Разве Вы не делаете то же самое, Флевий? Например, даже сейчас.       — Категоричное замечание, Ваше Величество, и весьма язвительное. Но наши обязанности всё-таки отличаются. Только по Вашей воле я здесь нахожусь.       — Вот как? — я замотал головой, поцарапал ногтём светлую скатерть. — Не припомню, чтобы я звал Вас.       — Ваше Величество, могу тут же удалиться, если позволите.       — Нет-нет-нет, Вы уже здесь, Вам подали пищу. Насладитесь. Я не понимаю, что со мной. Чувствую тревожное жжение в груди с одновременным острым холодом под ложечкой. Или голод так сказался на моём настроении, или внешнее принуждение, но такого поведения я за собой давно не замечал. Хотя же вот — Дарий и его подозрительные выходки, напоминающие мне, как несомненно просто всякий патер способен свалиться в яму мещанской жизни. Меня это злило — как от него пахло, в особенности. Я полагал и до сих пор об этом думаю, что Дарий заделался вести тайную жизнь вдалеке от Бога. Я боюсь за него. Что теперь его ждёт, когда некому больше злиться за него? Некому за ним присматривать и обременять монастырскими невзгодами. От Флевия пахнет так же — дворцовой разнеженностью, дорогими маслами.       — Не томите, Флевий, расскажите же мне уже. Докажите, — замешкался я, наконец, закидывая в рот случайную горсть пищи.       — Впереди столько времени, господин. Истина не требует доказательств. Этот резкий ответ завёл во мне шестерёнки, возбудил до такой степени, что я подскочил на ноги, а мой стул резко и громко отскочил назад. Комната вздрогнула, моё сердце тоже.       — А если я скажу, что истина — это прямо сейчас мне забраться с ногами на этот стол и безбожно пройтись по пище, разбрасывая её на пол? — проговариваю я и кидаю на Флевия жёсткий взгляд.       — Король имеет последнее и неоспоримое право хранить тайну истины, да. Вы источник просвещения, Вы показываете… — настороженно говорит священник в ответ, запинается, я вижу неуверенность. Или страх. — Вы этого не сделаете, поскольку Вы…       — Да горите Вы в Аду!       — …не Бог. Графин с вином летит на пол и со звоном отскакивает, окропляя подол моей рясы. Теперь уже королевские шелка изгаживаются его ярко-красным пахучим содержимым. Я ударяю рукой по тарелке, она вспрыгивает, мясо летит на пол. На чистую скатерть теперь водружены мои нечистые ноги, я забрался на стол и вытянулся во весь рост, стоя так, как мог стоять лишь король. С этого ракурса еда похожа на объедки шакалов, а люди вокруг — на самих шакалов, голодно изливающих слюну по желанному пиру. Давайте, набросьтесь же! Что вы так смотрите?       — Не бог! Да! Потому что я — король! Они в изумлении уставились, переглядываются, а я громко шикаю, выставляя поднятый указательный палец:       — Тише, дети божьи! Смотрите внимательно, государь повторять не будет. После этого я в чистом безумии наступаю на блюдо, пока не услышу хруст сухарей и свежих фруктов, не смотря под ноги, я проскальзываю вдоль стола, пиная всё подряд. Я был один, еды хватило бы на многих, но их упрямый выбор — подавать такое вот разнообразие на один рот. Пускай же, я это съел! Ем прямо сейчас!       — Не скупитесь на восхищение моей неоспоримостью. Смотрите, смотрите! Истина! Вот она! Что они будут делать, когда я прикажу их всех заколоть копьями или распять вдоль дворцовых садов, выстроив из поперечных крестов новое ограждение от врагов? Такая идея проскакивала во мне, душила кровожадностью и бессмысленностью.       — Я хочу видеть свою мать!.. Я опомнился. Остановился у края стола так быстро, как только мысли прервались. Прервались они не по случайности, а только потому, что я врезался в изумительно осуждающий взгляд. Мышцы разбередило, я затрясся, не отрывая глаз. Он порицает меня, не даёт покоя даже в моменты слабости. Колдун смотрит на меня, я задаюсь вечно повторяющимися вопросами, он подсказывает их мне. А потом говорит сам.       — Ты её увидишь, Чонгук, — говорит он, пряча руки в карманах сутаны. Я отшатываюсь, придерживаю грудь:       — Господи Иисусе, — тихо соскакивает с языка. Начинаю замечать того, кто передо мной в действительности стоит, а за ним — сцепленный ряд суетящихся стражей, закрывающих вход.       — Была ли надобность так вульгарно раскрывать эту «тайну истины» перед всеми? — продолжает Тэхён, насмешливо хмурится мне и что-то неспешно жуёт. — К чему такой экстремизм, мой король? Хотите раздать эту еду голодающим? Пожалуйста! Только прикажите, — предлагает он, доставая что-то и забрасывая в свой рот. Он ест из собственных скромных запасов, помещающихся в глубокие карманы служебной сутаны, концептуально тёмно-зелёной, как и большинство декораций в этом замке. Это определённо его цвет. Я замечаю, как все затихли, смотрят на нас, как на обнажённый меч, не зная, в какой момент он вонзится в их шеи. Их страх передо мной или этой необузданной личностью рядом со мной? Я не спешу спуститься со стола, вскидываю гордый подбородок и вижу, как Тэхён смягчённо улыбается и аккуратно слезает первым, ничего не задев и не обранив. Ничего нового они не узнали. По его словам я раскрыл тайну, но тайна ли в том, что их новый король потерял рассудок?       — Все свободны, я уберу это, — умиротворённо произнёс Тэхён, мягко оглядывая всех, быстро поклонившихся ему слуг. Осталась только пара стражников по обе стороны прохода, что с момента моего появления в этом зале ни разу не подали признака жизни. Тэхён дождался, когда выйдет последний неприкаянный раб, в том числе и достопочтенный Флевий, прошедший мимо и оставивший за собой шлейф церковных свечей. Я повёл носом, остался на столе и глянул в сторону — глаза его ненормальные и в одно мгновение — самые спокойные. Это искра, поджёгшая во мне фитиль.       — Не таких королей они привыкли видеть, Чонгук. Что же ты делаешь? — спрашивает Тэхён, аккуратно обходя разбросанные ловушки раздавленной пищи. — В бешенстве не только Сатана, как я вижу.       — Кто ты такой? — коротко спросил я, угрюмо глядя на него. Он подошёл ближе к краю стола, укрывшись в моей тени, и поднял взгляд.       — Тот, кто не даст твоему уму зачерстветь.       — Ты балаганный. Ты шут? — догадываюсь я, с трудом отрывая взгляд.       — Я монах.       — Почему они слушаются обычного монаха? — Прозвучало ревностно, я развернулся и наконец спустился со стола.       — Любят меня. Придерживаясь за высокий край, я задумался, замер, медля снова посмотреть на него.       — Любят? — Я всё-таки посмотрел резко и принуждённо, заметил, как его яркие брови вздёрнулись.       — Да, всеми душами.       — За что? — Меня схватывает приступ спонтанной догадки, я почти вскрикиваю. — Ты мой брат? Тоже?       — Тоже?       — Куда ни клюнь — мой брат, а править некому!       — Нет, я не твой брат, Чонгук, — улыбается Тэхён, преследуя мой резкий выдох.       — Тайны я не люблю, поэтому нижайше умоляю тебя не врать мне и не утаивать. Ты мне всё расскажешь.       — Конечно, мой король. Всё, что пожелаете. И тут он стал стремительно собирать всё рассыпанное серебро с пола, одно блюдце за другим выставляя на стол, оставляя сквашенные куски снеди нетронутыми, а что-то вовсе быстрыми движениями забрасывает себе в рот. Это были грузди винограда, сочно лопающиеся на его зубах. Чем-то он хрустел, что-то с упоением и тихим мычанием пережёвывал. Я не видел, быстро обошёл стол и встал рядом, с любопытством наблюдая, как из горстей еды он вытаскивает самое плоское и большое блюдо, разборчиво накладывая на него самые нетронутые куски пищи.       — Голод замучил бедного монаха?       — Не для себя собираю, — отвечает он, мелко кося взгляд, и кладёт на тарелку чуть сдавленный кусок яблока. Его смешит моё вопросительное выражение лица или запачканная ряса?       — Вам следует переодеться. Королю не подобает выглядеть, словно монастырский ке́ларь. Ряса.       — Для кого, тогда? — уточняю я, делая шаг. — Ответь.       — Для Гигина. Твоего брата, Чонгук. Его хотят сослать в монастырь в качестве замены. Здесь ему не место, я уверен. Он ведь словно пёс здесь. — Я вижу, как начинают трястись его руки, как кусочки апельсина съезжают с тарелки и падают на скатерть. Моя рука сама бросается к его, хватает за локоть и останавливает дрожь.       — Гигин? Но это… Это его имя?       — Да, — выдыхает монах, — это его имя. Только вот и сам он начинает это забывать. Нещадная болезнь. — Тэхён косится на руку, потом смотрит в глаза с непередаваемой нежностью. — Вы с ним так похожи. Это божественное чудо. Вы словно расщеплённые части одной души. Я скорбно выдыхаю, внимая каждое слово, замолвленное за близнеца брата. Он прав, это чудо.             — Да кто ты такой, Господи? И как ты попал сюда? Почему тебе можно навещать его? Мне запретили! Меня зажали, я бился, как сумасшедший, чтобы только пустили в лазарет. Это кощунство! Я зол с самого утра! Монах мягко высвобождается из моей сжимающейся всё сильнее хватки, отступает от меня на два шага и держит тарелку теперь двумя, но всё ещё трясущимися руками.       — Не пугайся, монах. Я не помню ни единой спокойной ночи, ниспославшей бы мне отдых. Слишком много секретов спрятано от меня. Это приводит меня в дикое состояние. Скажи мне, почему это похоже на ловушку? Где мама?.. — Предательский голос мой задрожал, горло сжала детская тоска. — Где мой брат? Только это для меня важно. Не войны, пламенеющие на северо-западе Мерсада, не нищие у ворот дворца, не даже надменные первосвященники. Мой брат… Что с ним? Тэхён хмурит брови, пытается избежать взгляда на меня, сеет во мне ещё больше того утерянного чувства боли потрясений и неизвестностей. Он борется с противодейственным порывом молчания, я вижу по его сжатой до желваков челюсти. Он говорит:       — Все полагают, что с королём Соллой ушли тёмные времена Мерсадской династии. Я так не считаю. Все, включая Совет Старейшин, не имеют понятия о том, кому доверяют, они полные дураки, их обманывают. Графы и их убогие семьи, повисшие на теле военного государства как злокачественные опухоли, — он сглатывает, спускает горячий воздух через нос. — Но я доверяю тебе, мой король. Всё, что я хочу тебе сказать, должно остаться в твоей закрытой голове. Ты понимаешь меня? Я с влажными глазами и дрожью в теле озираюсь на стражу позади, предвкушаю погром моих устоявшихся представлений о собственной семье и целом королевстве, прижимая ко рту палец, зыркая на монаха, чтобы тот немедленно прекратил говорить.       — Не волнуйся, мой король, они не живые, — произносит он, а я замираю.       — Не живые? — говорю пересохшим вдруг ртом. Тэхён придаёт еде на тарелке более устойчивый вид, пока мой изумлённый поток энергии точно буравит его и заставляет смахнуть со лба испарину. Он устало вытирает лицо одной рукой, подходит ближе и сообщает о назначенной им встрече со мной где-то в дворцовых садах, куда в дальнейшем проводят меня доверенные лица и оставят наедине. Помимо времени и места ожидания, он говорит мне странную вещь, и я в потоке догоняющего мою голову смысла сказанного остаюсь стоять точно проросшее в камень дерево. Стены гудят, узоры плывут, я остаюсь один. Резко оборачиваюсь, смотрю на конусы страж, быстро оказываюсь впритык одному из них. Выше на целую голову, бездыханно стоит, как металлическая скульптура. Я задерживаю дыхание, чтобы услышать чужое.       — Назови своё имя, — уверенно говорю я, поднимая взгляд, и голос мой отскакивает от многообразия фресок. За ним — тишина. — Повелеваю тебе назвать своё имя! Смотрю в своё отражение в его зеркальном шлеме. Моё лицо бледное и злобное, очертания впалых щёк приобретают чёткость, я вижу, как на них проявляются незначительные трещины, возможно, я путаю их с лопающимися от вечного уныния венами. Тёмные впадины под глазами, грузные брови, прожжённые от огня. Не дождавшись ответа, уже забыв, что происходит, моё странное лицо становится всё менее похожим на человеческое. Острые уголки губ натягиваются, словно нитями, глаза с залитыми кровью зрачками распахиваются до предела и сверкают, как конец стражеского копья. Сардоническое выражение чужого облика успешно развязывает во мне узлы оставшейся смелости, распуская хлипкую вязь бесполезной тревоги. Я резко отворачиваюсь, а тело моё стремится свалиться назад. Он что-то сказал мне, оттуда, из глади безликого и холодного металла. «Он пожирает его, Чонгук. Гигин обманка. Это проклятье», — чьи слова? Чей голос — такой знакомый. Монах? Да… Да, это я услышал от Тэхёна минуту назад. Этот отголосок эха я трудно разобрал сквозь пронзительный крик уродливого отражения. Оно назвало своё имя, а я пытался тут же выбросить его из памяти, проклиная до последней секунды в этом неутолимом эффекте. Безвольная груда доспехов схватила меня за воротник, удержала в воздухе, предотвратив падение. Я обернулся, повисая на его стальной руке, заметил, что хаос, оставленный мной, исчез. Стол чистый, еда убрана, только графин с водой и несколько ваз со свежими цветами стоят нетронутым рисунком. Вздрагиваю, мурашки бегут по телу, я отмахиваюсь от крепкой руки — накладываю крест, прошу избавить от иллюзий. Яростно выбегая из зала, прошу Бога сопровождать меня до финала этого жестокого испытания, потому что они… Они… Они всюду, как злые мухи, кружат и путают мысли, а я только повинуюсь этому потоку, запоминаю всё, что они мне говорят. Не хочу. Господи, не хочу! Они скандируют одно и то же, воспевая изощрённые адские песни, раскидывают меня на мельчайшие частицы, будто выпотрошенное животное, и стенаниям моим нет предела. Всё только начинается, и имя Велиала уже отпечаталось на стенах не только этих дворцовых лабиринтов, но и моего раскалённого черепа, теперь заменяющего мне ад. Котелок на плечах, а в нём плескающийся в увеселении и довольстве демон.