Возвращаясь в Хоупленд

Суета, охватившая приют, не позволила Николасу затаиться и избежать участия в общественной жизни. Позволив оставить собак, Мелани выделила ровно двадцать минут на бурную радость, которой разразились дети. Они все с самого начала были заодно – чисто клика заговорщиков, готовящая диверсию. По истечении этих блаженных двадцати минут Мелани распределила восторженно горлопанящую толпу по территории, выдав каждому из чёртовой дюжины персональное задание и пообещав «проверить» результат его выполнения. На последнем она сделала тот особенный акцент, который заставил абсолютно каждого поёжиться от холода, что охватил внутренности. Даже Николаса, который был безжалостно загнан на крышу с молотком, гвоздями и куском брезента, чинить прохудившийся над столовой участок. В качестве помощницы ему выделили шестилетнюю Чен с феноменальными синяками на тонких ногах, неоценимый вклад которой заключался в том, что она никоим образом не вмешивалась в процесс. Ловко забравшись на крышу и добравшись на четвереньках до конька, она удобно уселась, свесив ноги по обе стороны скатов – проделав всё это быстрее, чем Николас успел среагировать и предпринять какие-то меры. Что тут скажешь? Девчонка, очевидно, проворачивала подобное не единожды и, вероятно, была в числе ответственных за причинённый крыше урон, но практически любой навык, доведённый до совершенства, вызывал у Николаса уважение. Он не собирался ничего ей говорить, лишь счёл необходимым уточнить: «Ты не свалишься?» Ответ был немного предсказуем: Чен бросила в его сторону уничижающий взгляд и выразительно закатила глаза – «ну ты скажешь, дядя». Николас хмыкнул себе под нос. Из малявки вырастет оторва похлещи Элли, как пить дать. Только если Орден за ней не придёт. Николас особенно сильно ударил по гвоздю, но вместо того, чтобы вогнать его вглубь, согнул напополам. Всё зло от бессистемных усилий, как всегда. Интересно, сколько Ваш согнул гвоздей, прежде чем приноровился? Скольких убил, прежде чем научился не убивать? Николас не думал, что когда-нибудь действительно задаст ему этот вопрос. Если только тот сам захочет рассказать. А что захочет ему рассказать сам Николас, когда Ваш очнётся? Николас качнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Воспользовался передышкой, чтобы вытереть со лба пот, оглянулся. Стены неизвестного происхождения, что нависали сверху, мешали обзору, работать станет невозможно, когда солнце зайдёт за них. Оно уже приближалось – налилось ярким оранжевым цветом, пустило лучи прямо в тоннель и зажгло невыносимой яркостью натёртый металл колокола на башне. Последние светлые часы перед закатом – в них Николас всегда ощущал тоску, неотвратимо накатывающую, снова и снова. В детстве тоже так было. Пусть жизнь в приюте и была счастливой, всякий раз, пересекая границу между днём и ночью, Николас испытывал тяжесть – воздух, наполняющий его лёгкие, полный свободы и непринуждённой детской радости, словно сжимался до маленькой чёрной дыры с отрицательной массой, что втягивала в себя испытанные за день эмоции, высушивала его досуха и оставалась только оболочка. Николас оживал, когда наступал час ужина и весь приют собирался за одним столом. Голоса, смех, нехитрая, но сытная и вкусная еда, искусственный свет вместо солнечного – и вот уже вновь можно жить. Стало полегче, когда появился Ливио. Чужие чувства и эмоции оказались важнее собственных. Николасу некогда было думать о себе, о том, что у него было, о том, чего он был лишён. Забота о Ливио, словно о младшем брате, нуждающемся в нём, научила Николаса быть сильнее. Ливио был тихо скулящим, беспомощным и нежным белым комочком с незаметным чёрным пятнышком. И он такой был нужен Николасу, чтобы тот смог перешагнуть что-то в себе, что-то из прошлой жизни, о которой он не помнил. Тогда и он был нужен Ливио. Но сейчас Николас предпочёл бы, чтобы Ливио в нём не нуждался. Тихое «о-о» донеслось до ушей Николаса, заставившее его отвлечься от собственных мыслей. Он поднял взгляд и увидел парящего перед Чен червя с мерцающими крыльями. Выше, над их головами, были и другие, бестолково кружащиеся в каком-то своём танце. Чен бесстрашно протянула руку ладошкой вверх и червь, поколебавшись немного, опустился на неё, издал крыльями какой-то стрекочущий звук. Николасу пришлось приложить усилие, чтобы не оскалиться, не рвануть вперёд, не схватить, не разорвать зубами. Едва ли ему будет этого достаточно. – Не боишься? – вместо этого спросил он. В тёмных глазах Чен отражались зелёные огоньки. Она пожала плечами. – А чего их бояться? – спросила Чен, лишь на секунду подняв взгляд на Николаса. Ей того хватило, чтобы убедиться, что достойного ответа не будет. – Знаешь, почему они светятся? Они так общаются. В темноте дают друг другу знак, что они не одни. – Хм… «Разве это не делает их лёгкой добычей?» – подумал Николас. Делает ведь. Но они предпочитают умирать вместе, вместо того, чтобы выживать в одиночку. …Должно быть, между людьми и червями больше общего, чем могло показаться. – Знать не знаю, почему они светятся, – сказал Николас. – Но зато знаю, что их можно есть. Очень вкусно, попробуй как-нибудь. Чен одарила его полным презрения взглядом. Эх… Ну надо же, оказывается, он так привык к жалостливому и смиренному выражению – «ты ещё научишься, ты ещё исправишься, ты ещё всё поймёшь» – на лице Ваша, что наблюдать на чужих лицах другие эмоции, нисколько ему не льстящие, отвык. Детское осуждение ранило. «Ауч».

* * *

Работу на крыше Николас закончил до темноты. Мелани не иначе как смилостивилась и после этого позволила ему идти на все четыре стороны, но «к ужину привести себя в порядок и побриться, наконец, а то отрастил колючек, смотреть больно». Николас горько усмехнулся. Когда он впервые увидел своё новое лицо, раздробленное на осколки в разбитом зеркале, ему тоже было больно. Но из-за того, что в тот период Николас ощущал боль постоянно, все причины испытываемых эмоций и их следствия смазались, обратившись в сплошную черноту. Ну хоть не уродом вырос и на том спасибо. Улучив момент, Николас заглянул к Вашу. Огороженный занавесками закуток располагался в дальнем углу длинной общей спальни. Кроме кровати в нём появился маленький круглый стол, на котором стоял принесённый кем-то сердобольным, – не иначе как Марией, – горшок с неизвестным Николасу красным цветком, пахнущим горько и не вкусно; к стене был прислонён его крест, рядом же лежал свернутый тюфяк. А ещё появился стул, прямо вместе с сидящим на нём человеком. – Эй, малявка, ты чего тут делаешь? Девчонка с рыжеватыми кудрями – Михаэлла, как Николас уже успел выяснить, даже не заметила его прихода, и вздрогнула от неожиданности, подпрыгнув на месте. – Фух, господи, зачем подкрадываться?! – возмутилась она. – А зачем в спящем дырку глазами сверлить? – в тон ей отозвался Николас. Навис сверху, руки на груди сложил, лицо посложнее сделал, весь их себя готовый издеваться. А вместо возможности посмеяться получил самый честный и искренний ответ: – Ну так ведь он такой красивый! – воскликнула Михаэлла. Глаза как звёзды сияют, улыбка мечтательная, тьфу гадость что такое. Но оспорить это утверждение едва ли было возможно. Николас посмотрел на Ваша. Из-под одеяла виднелись только плечи, но уже в светлом, а не чёрном, рука с протезом лежала на животе. Лицо ему вымыли и теперь Ваш был не просто румяным, а чистым и румяным – у Николаса аж руки зачесались потянуть за нос, оттянуть щёки, щёлкнуть по лбу. «Не зазнавайся, ты хоть и красавчик, а дураком от этого быть не перестаёшь». Но, да, как ни крути, а Ваш был нечеловечески красив. «Это ты, малявка, ещё глаза его не видела…» Николас сам обалдел, когда увидел. – Это просто несправедливо! – вдруг возмутилась Михаэлла. – Несправедливо? – Да! Просто вселенская несправедливость! Он старше и наверняка женится раньше, чем я вырасту! Как мне теперь жить, зная это?! Варианты ответов, что возникли у Николаса в голове, были один другого хуже. Их даже думать не стоило, не то что озвучивать. – Ну почему же? – произнёс он. – У тебя всё ещё есть шанс. Может быть, он предпочитает помоложе. – Хм, – на лице Михаэллы отразилось сомнение и стремительная работа мысли. – С другой стороны, зачем мне парень, который будет выглядеть лучше меня? Николас поперхнулся воздухом, раскашлялся. – Нет, – решительно заявила Михаэлла, резко поднявшись. – Не бывать этому! Пусть уж лучше у меня будет разбито сердце. С этими словами она ушла, вернее, гордо удалилась, прижимая руки к груди, для того, вероятно, чтобы удержать внутри своё разбитое сердце. И когда успела? – Тебя отшили, тонгари, – пробормотал Николас. – Ты всё проспал. Ваш на это никак не отреагировал. Тогда Николас приблизился – что-то его дёрнуло. Упёрся руками в одеяло, склонился над чужим лицом, накрыв его тенью. – Сколько можно спать? – очень тихо произнёс он. От его дыхания ресницы Ваша дрогнули, и отчего-то на Николаса это произвело завораживающий эффект. – Просыпайся уже. «У нас не так много времени», – хотел он добавить. Но задал сам себе вопрос: для чего? У них не так много времени для чего? Да для всего. Для жизни сегодня и сейчас. Для воспоминаний. Для чувств. Для друг друга. «Если бы я мог присоединиться к тебе во сне, я бы это сделал. Но я не могу». – Мне нужно, чтобы ты очнулся. Я… Николас не договорил, вдруг услышав за спиной шорох. Резко обернулся, но успел заметить лишь мелькнувшие за всколыхнувшейся шторой детские силуэты, услышал топот удаляющихся шагов и смешки, что звучали до того пакостно, что Николаса передёрнуло. Страшно представить, что увидела малышня и что успела об этом подумать. Николас бы в их возрасте не подумал ничего хорошего, это само собой. Он почувствовал жар и прилившую к лицу краску. Вот же угораздило, а!

* * *

Кто были те малолетние вуайеристы без чувства самосохранения, Николас понял за ужином: сидящие с краю Брендон и Гарри всю дорогу поглядывали в его сторону, о чём-то перешёптывались и хихикали. Мелани явно пребывала в наилучшем из всех возможных состояний духа, поэтому ни разу не сделала им замечания. Более того, основную часть времени она занималась тем же самым: смотрела на Николаса и чему-то улыбалась. Николасу хотелось провалиться сквозь землю. Поэтому из-за стола он встал одним из первых, коротко извинился и отпросился покурить. Николас думал, что со стороны, должно быть, выглядел жалко, но вопреки своим ошибочным представлениям, с удивлением обнаружил, что из столовой его провожают уважительные и завистливые взгляды – ишь ты, вот прямо взял и сказал, что идёт курить, а тёте Мелани хоть бы хны, вот даже, кажется, расчувствовалась вся, того и гляди слезу пустит, а с чего? А с того, что она, как и Николас, очень хорошо помнила, как гоняла того за баловство с табаком и метлой лупила за каждый найденный окурок. И добилась только того, что Николас о том с нежностью и теплотой вспоминал. Ему только то и оставалось – на холодном полу камеры, где не было окон, не существовали дни недели и часы дня, лежать, смотреть в потолок… или не смотреть в потолок, лежать с закрытыми глазами. И вспоминать. Всё хорошее, что с ним было в приюте. Когда-то казалось, что было и плохое, но потом Николас понял, что нет, не было. Только хорошее. В сравнении с тем, что ему пришлось пережить, мирные деньки в приюте на холме вспоминались мимолётной радостью. Такая у него жизнь: мгновение счастья и безвременные муки. Николас вдохнул ночь в себя, наполнил лёгкие знакомым с детства запахом. Пошёл не глядя, мимо приютских построек, по узкой неразличимой тропке вдоль древней стены, в обратную сторону от города, на запад, где дотлевала узкая полоска заката. Ранняя ночь была тёплой, дышалось легко и Николас не сразу вспомнил, что хотел закурить. В пачке оставалась лишь пара тройка сигарет. Он надеялся, что Роберто заглянет завтра и принесёт ещё. Как они там с малой, кстати, интересно, устроились ли? Им бы остаться здесь, да Николас словил себя на мысли, что не может себе этого представить. Чтобы малая, да выпустила из рук наброшенный на Ваша поводок? Не может такого быть. А тот и рад, болван, дворняга белобрысая. Там, где кончался тоннель, виднелась каменистая, присыпанная песком дорога и пустыня во все стороны, куда ни глянь. И в ней, точно призрачные огоньки, блуждающие впотьмах черви. – Ты здесь, Зверь? Покажись. Ночь, далёкое небо в ранних звёздах, сама пустыня – всё вокруг точно вдохнуло и прозвучал голос, кажущийся близким, совсем рядом – только руку протянуть. – Хм-м… Не зна-а-аю, сомнева-а-аюсь… Психовать ты не будешь? – … – ответил Николас. – Ладно-ладно, не смотри зверем, которому я название не знаю. Здесь я. Зази появился из-за стены, шагнул из светящегося роя, приветственно махнул рукой. Но не приблизился, остался в десяти шагах, заложив руки за спину и качаясь с пятки на носок. Николас закурил. Сделал несколько затяжек, прежде чем совладал с клокочущей внутри ненавистью, задал вопрос тоном почти будничным – Элендире на зависть. – Что вы устроили на пароходе, какого хрена рисковали плантом? Зази расплылся в улыбке, но с ответом не торопился, смотрел и смотрел, испытывал, говорил одними глазами: «Как будто тебе не плевать на плант. Или тебе действительно не плевать на плант? Но не тот, а другой, тот самый, ты понимаешь, да? Который говорил, что у тебя глаза доброго человека. Прямо-таки добрейшего. Который уничтожил бы и плант, и пароход со всеми на нём пассажирами, только бы сохранить свой так называемый дом. Сказочную Вульфландию. И почему вы называете домом такие хрупкие конструкции?..» Николас слышал голос Зази в голове, тряхнул ею, отгоняя писк и высокий звон насекомых. Зази вздохнул – научился, подражая людям, изображать неподвластную ему скорбь. – Да мне самому то было не в радость, на самом деле. Легато совсем поехавший, с ним неинтересно. И чувства юмора у него нет. – Натерпелся ты, – сквозь зубы посочувствовал Николас. – Не то слово! Ты мне нравишься гораздо больше, и я бы предпочёл работать с тобой. – Я польщён. – И правильно, – кивнул Зази. Зверь замолчал и Николас докурил в тишине. Потом смотрел на догорающий в песках огонёк и задал вопрос, когда тот потух и исчез во мгле. – У тебя есть для меня какое-то сообщение? Или просто следишь? – Просто слежу, – ответил Зази. – Но, прошу заметить и принять к сведению, слежу просто так, по своему собственному желанию. – Так я тебе и поверил. – Дело твоё, – Зази его ответ не оскорбил. Он сделал несколько танцующих шагов, ступив на середину дороги. – Я не солгал, когда сказал, что ты мне симпатичен. У тебя тоже есть рой, который ты бережёшь. Я могу это понять. Это не совсем то, что представляем собой мы, но, в целом, подобная форма сосуществования имеет право на жизнь. – Но и позицию Найвза ты одобряешь? – На данном этапе – да. Но всё ещё может измениться. Зази повернулся к Николасу спиной. Вокруг него скопились черви, словно освещающие его путь, и Николас вспомнил Чен, её слова. «Вы правда светите ради друг друга?» – хотел он спросить. Но не спросил, конечно. – Ах, да, точно! Чуть не забыл, зачем пришёл! Экспрессия была фальшивой, чрезмерной – Зази паясничал, изображая человеческие эмоции. Но без своей старательно выверенной клоунады он пугал. Чуть-чуть, самую малость, и всё же пугал. Как сама пустыня, как таящаяся в ней неизвестность. Когда Зази обернулся, бросил беглый взгляд на Николаса через плечо, на его лице не было улыбки: – Даблфанг, – произнёс он. – Твой брат, или как вы, люди, это называете. Он жив. Николас застыл, не мог пошевелиться. Зази просто смотрел на него. – Будешь рад его видеть? – спросил и исчез, растворившись в ворохе зелёных искр. Николас остался один в полной темноте.

* * *

Он совсем потерял счёт времени. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он заставил себя отвернуться от пустыни, вернуться. Он не разбирал дороги назад. Шёл, не чувствуя под ногами ничего, и мимо проносились призраки воспоминаний: он и Ливио – они вдвоём – бегущие сломя голову, смеющиеся при этом так беззаботно, совсем дети, навсегда дети, фантомы из песка и иллюзий света – потерянные мальчики. Они были друг у друга. Теперь у них нет ничего. И руки в крови. Николас шёл на свет. Он лился из окон столовой, оттуда доносились разрозненные голоса. Дети, Мелани, их смех. Николас прокрался мимо двери, миновав прямоугольник света, не потревожив его, тихо-тихо, по тёмному коридору, ведущему в церковь. – Так-так, ну всё хватит, никаких больше историй на сегодня, пора спать! – Ну-у-тётя-Мелани! – Что вы ещё хотите? – Песню! – Точно! Давайте споём песню! – Нашу любимую! Про камешки! – Давайте! – Ладно-ладно. Только одна песня! За пять лет пианола, стоящая в столовой, расстроилась ещё сильнее. И всё-таки её звуки – первые ноты знакомой ему с детства песни* – отозвались тяжестью в груди.

Случилось так… И в первую ночь На землю откуда-то камушек упал. Случилось так… И во вторую ночь Закружись в вальсе маленькие камешки…

Позади колокольной башни взошла луна, очертив тень и кинув её ему под ноги. От луны хотелось спрятаться. От всего мира хотелось спрятаться. Он дёрнул на себя дверь в глубине зала, забился внутрь маленькой комнатки. Обнял руками колени, спрятал в них лицо. Вой загнанного раненного зверя разрывал его изнутри. Больно. Было так больно, что хотелось разорвать пальцами грудь, уничтожить всё, что чувствовало, что причиняло эти невыносимые муки. Он задыхался, комок в горле разрастался, и из глаз брызнули слёзы. Он снова умирал.