Возвращаясь в Хоупленд

Ему снился кокон – что-то тёплое и обволакивающее, место, где он был не один и слышал песню, исполняемую многоголосым эхом. Ему снилась Рем – нежные объятия, ласковая улыбка, слова о билете без пункта назначения и обещание, что всё будет хорошо. Ему снился Най – Найвз, его брат – ощущение надёжной опоры, клавиши пианино под пальцами, дыхание космической пустоты, холод металла. Ему снились песок, кровь, стоны умирающих в бесконечной ночи. Ему снился дом – третий корабль и его обитатели – прощание с одиночеством, обретение призвания, прекрасный красный, слишком длинные рукава и слишком тяжёлый груз. Ему снилось его прошлое, от которого было нельзя убежать, и настоящее, дни которого слились в один. Ему не снилось будущее, и он боялся открыть глаза, опасаясь, что будущего нет. «Не стоит, ты этого не вынесешь, спи, не просыпайся. Я обо всём позабочусь», – говорил ему голос брата. Но другой голос звал: «Сколько ещё ты будешь спать?» Проснись. Очнись. Вернись. …Его качнуло – машина вильнула, наехав на какое-то препятствие. Он открыл глаза на мгновение, увидел всё тот же песчаный пейзаж за окном, закрыл снова. Вдруг заработало радио. Здравствуйте, здравствуйте, дорогие радиослушатели! В эфире ваш покорный слуга Валентинез Алкалинелла Ксифакс Сицидабохерц*, а значит пришло время для нашей еженедельной передачи – «С ситечком по пустыне!» Для тех, кто только недавно проснулся и ещё не до конца понимает, что здесь у нас происходит, напомню, что каждый вечер пятницы мы собираемся для того, чтобы прочесть в прямом эфире ваши письма, дорогие слушатели! Наш постоянный адрес – а/я опять-не-покормил-кота 19 дробь 16 – именно на него приходят ваши сообщения, которые мы всегда очень ждём. Не откладывайте в долгий ящик – это может оказаться гроб, откладывайте в почтовый! Пишите прямо сейчас, всё что угодно, что только в голову взбредёт – ваши мысли, вопросы, пожелания, жалобы, приветы или даже признания в любви – что угодно! Мы зачитаем любое ваше письмо в прямом эфире, потому что – знаете что? – ваши слова должны быть услышаны! И мы начинаем с первого сообщения! Некий мистер W обращается к мистеру V с приветом и пишет следующие слова… У тебя мой билет. …Какого чёрта у тебя мой билет?.. Ощущение движения вперёд сменилось долгим падением вниз. Он делает судорожный вдох… Знакомый, тревожащий ноздри запах. Герань. И сигаретный дым. Его ждут. Пора возвращаться.

* * *

Очнувшись, вначале Ваш не увидел ничего и успел испугаться. Потом услышал звуки – ветер в стенах и под крышей, свистящий вдали среди скал, сопение спящих людей, шорох одеял и скрип старой мебели, тихое дыхание совсем рядом. Потом запах – искусственная древесина, сухой камень, что-то смутно сладкое, землистое. Всё это позволило ему вообразить окружающую его картину прежде, чем глаза, что слишком долго были закрыты, привыкли к темноте, и оказалось, что темноты уже нет и из окон высоко под потолком струится хрустальный лунный свет. Как долго он спал? Тело ощущалось лёгким, обновлённым, но его мучила жажда. Ваш оглянулся. Занимаемая им постель с железными прутьями со всех сторон была огорожена светлыми занавесками. Рядом, на белеющем в полумраке столике, он увидел стакан с водой, свои очки и горшок с красной геранью, при виде которой его глаза неверяще расширились. Позади, прислонённым к стене, стоял его вещевой мешок и крест Вульфвуда. Ваш улыбнулся, и из увлажнившихся глаз сами собой пролились слёзы. Это ничего. Это пройдёт. С ним подобное постоянно случается. Привстав, с трудом опираясь на единственную руку, точно забыв, как ей пользоваться, Ваш осознал, что одежда на нём другая – что-то светлое, чистое и мягкое – широкие штаны и просторная рубашка. Его смутила мысль о том, что кто-то переодевал его, а значит, видел его тело. Но корить кого-то за проявленную к нему доброту, он не посмел. И наконец, добравшись до воды, испил нечто самое вкусное в своей жизни. Тихо-тихо прошептал «спасибо», обращаясь к своему невидимому добродетелю. Его привлекло движение и шорох – Ваш перегнулся над краем кровати и взглянул вниз. Увидел там Вульфвуда, что на его глазах перевернулся на спину. Он спал, немного приоткрыв рот и тихо сопя. Без очков его лицо выглядело другим. Настолько, что разметавшуюся по его лбу чёлку очень захотелось убрать, чтобы рассмотреть лицо получше. Подумать только… Он выглядел больше мальчишкой, чем тем, кем хотел казаться. Худое скуластое лицо, нос с горбинкой, недлинные, но густые чёрные ресницы и даже во сне сердито насупленные брови. Цепочка событий, что привела их к этой точке, выстроилась у Ваша в голове. Его нашли, вытащили с парохода, доставили в безопасное место, обеспечили условия, при которых он смог восстановить силы. Доброта, которой он не заслужил, наполнила его сердце благодарностью. Ему не хватит слов, чтобы её выразить. И всё равно... Он протянул руку к лицу Вульфвуда, тронул прядь волос, убрал её, огладив лоб кончиками пальцев. Глаза Вульфвуда распахнулись – чёрные глубокие озёра на юном лице. Он увидел улыбающегося Ваша над собой, его брови взметнулись вверх. Губы шевельнулись, проговаривая «тонгари», но без звука. Отвечая, Ваш сделал так же – дал прочесть по губам, но не «спасибо», а «Вульфвуд», что означало всё, что он не мог сказать. «Спи», – ответил ему Вульфвуд немного бестолково, но тогда Ваш осознал одну вещь о себе, и пристыжено о ней сообщил: «Мне нужно в туалет». На лице Вульфвуда отразилось недоумение. После он прикрыл глаза, наверняка закатил их под веками и тихо выдохнул, что означало следующее: «Чёрт с тобой, пошли». «Пойти» им удалось не сразу и не с первой попытки. Протез был повреждён и не слушался – онемевшую часть руки выше локтя прошивало холодящими разрядами тока, но пальцы не двигались. Ваш долго мучился, чтобы придать телу равновесное положение, но его шатало из стороны в сторону, и весь он казался себе непропечённым человечком из теста. Вульфвуд наблюдал его мучения молча, но со всевозрастающим раздражением. В конце концов, не выдержал, взял за плечи и держал, пока Ваш пытался вернуть контроль над ногами. Оказалось, что это очень сложно сделать молча и без шума, ведь так и подмывало ляпнуть какую-нибудь глупость, тем более, что недовольное пыхтение Вульфвуда над ухом очень тому способствовало – у Ваша буквально воображение разыгралось. Он начал трястись от нервного смеха. Но их усилия оказались вознаграждены: Вашу наконец удалось усесться на краю кровати, коснуться ступнями холодного пола. Испытанное ощущение контрастировало с жаром, который разливался от крепкой хватки Вульфвуда, но разница между теплом и холодом помогла Вашу осознать себя и вернуть утраченный тонус. Правда, захотелось, чтобы тепла стало больше, и Вашу пришлось побороть вдруг возникшее желание вцепиться в Вульфвуда ногами, обнять и уткнуться лицом в живот. Представляя подобную композицию, Ваш находил её очень удобной. Но, возможно, не для Вульфвуда. Ваш поднял лицо, не способный побороть улыбку, которая распирала его изнутри – Вульфвуд в ответ посмотрел хмуро. Он продолжал держать его за плечи, пусть это занятие, судя по всему, удовольствия ему не доставляло. – Можешь отпустить, – прошептал Ваш. – Ты не рухнешь? – с сомнением спросил Вульфвуд. – Не должен, – ответил Ваш. Следующую фразу он тоже не должен был озвучивать, но не сдержался: – А как я сюда попал? Прозвучало вполне невинно, на его взгляд, а Вульфвуд отчего-то весь ощетинился. – Гр-р-р! Ясно-понятно Ваш усмехнулся про себя. С ним это случалось и раньше. Он терял сознание, и кому-то приходилось его нести. Брад шутил, что для его транспортировки нужно приспособить тележку, вот была бы потеха. «Тележка не будет так очаровательно бухтеть, – отвечала ему на это Луида. – Вот что действительно потеха». Браду часто случалось нести его на спине – он всегда из-за этого ворчал и жаловался, но никогда не отказывался. Ваш, бывало, просыпался на ходу, но виду не подавал, наслаждаясь человеческим теплом и возникающим внутри обволакивающим чувством. О нём заботятся, его берегут – это было приятно. И всё же – пусть он и стал частью экипажа третьего корабля, пусть его называли членом семьи, никто по-настоящему не мог заменить Рем. Никто не мог заменить Найвза. Никто не мог заполнить пустоту внутри него. И всё равно Ваш испытывал благодарность ко всем, кто хотя бы пытался его понять и принять, когда сам Ваш сделать этого уже не мог. Теперь вот – Мерил, Роберто, Вульфвуд – Вашу были неважны их мотивы, но он ценил попытку. Для начала было достаточно и её. Тем не менее. Хотя Ваш и сказал «можешь отпустить», Вульфвуд этого так и не сделал. – Вульфвуд? Словно очнувшись, тот качнул головой, отступил и убрал руки. – Пойдём, – позвал за собой, за светлые, очерченные тканью пределы, в темноту. Проходя босиком на цыпочках мимо спящих, Ваш не мог сдержать умиления. Заметив блестящий взгляд из-под натянутого до подбородка одеяла с одной из коек, Ваш махнул рукой и прижал палец к улыбающимся губам: «Тшш». То, конечно, было глупейшей мыслью, но все дети, лица которых он замечал, казались ему немного похожими на Вульфвуда. А ещё это напомнило ему прошлое. Огромное пространство, заполненное криокапсулами, сотни людей, что во сне стремились быстрее достичь будущего и ступить на планету, которую они смогут назвать Новой Землёй. Ваш их всех знал по именам, знал даты рождения, членов семей и сферу деятельности. Он изо всех сил мечтал вживую познакомиться с каждым! Они ведь наверняка были все такими же замечательными, как и Рем, просто не могло быть иначе! Могло. И Вашу потребовалось немало времени, чтобы это принять. Ваш не сомневался, что Вульфвуд, как и он в прошлом, мог назвать имя каждого мальчика и каждой девочки из приюта, рассказать о характере и привычках. Ваш хотел этого, завязать подобный разговор, чтобы лучше его узнать и наверняка удостовериться в том, что он не ошибся, когда назвал его хорошим человеком. Он ошибался слишком часто и не хотел, чтобы Вульфвуд дополнил список его неудач. Только не он. Они прошли через всю спальню и тёмный коридор без окон, прежде чем добрались до ванной и уборной. – Без моей помощи обойдёшься, надеюсь. – Если ты так ставишь вопрос, то не оставляешь мне выбора. – Я надеюсь усовершенствовать этот навык. Иди уже. – И я бы что-нибудь съел. – Иди уже! – Ты как будто совсем не рад меня видеть. – … – Иду уже.

* * *

Ваш спал почти двое суток. Два дня куча народу ходила вокруг него на цыпочках, выполняя каждый воображённый каприз, соблюдение которого казалось критичным. Из последнего – Николаса чуть не заставили перетаскивать кровать на другую сторону комнаты, из тех соображений, что там «воздуха больше». Из-за подобного отношение Николаса к состоянию Ваша менялось от «чёрт, тонгари, надеюсь, ты очнёшься» до «да ты заебал спать!» Собственная жизнь, которая до сих пор казалась ему до хера трагичной, внезапно приобрела элементы комедии. И по чьей, интересно, вине? Очевидно, чьей. У Ваша от улыбки едва лицо не трещало, того и гляди лопнет. Николас то и дело замечал на себе его взгляд, и его так и подмывало спросить: «У меня что-то на лице, тонгари?» Но он не спрашивал, потому что ответ был очевидным. На лице было лицо, не скрытое очками и не перекошенное набок зажатой в зубах сигаретой, его обычное лицо с глазами, в которых такие, как Ваш, имели тенденцию видеть то, чего там не было. Не было ведь? Николас мельком заметил своё отражение в натёртом до блеска боку кастрюли и в следующую секунду заметил множество их во всех мало-мальски отражающих поверхностях, заполняющих кухню, и ему стало не по себе, от желания присмотреться, в частности. А Ваш сидел напротив, ел холодный суп, жевал булку и чувствовал себя замечательно. Нет в мире справедливости, Николас о том ведь не забыл. При этом он и не заметил, как расслабился, успокоился. Первый шок, охвативший его при пробуждении, прошёл – Ваш был живым и настоящим, можно было, наконец, выдохнуть. Перевести дыхание. У них есть ещё немного времени. – Ты доел? – Доел. А ещё что-нибудь есть? – Ты объедаешь детей-сирот. – …Зачем ты так? – Я представитель детей-сирот на этой планете. Пойдём, покажу кое-что интересное. Ваш с готовностью поднялся, пошёл следом. Вести его за собой по территории, которую Николас считал своей, было так странно, если не сказать точнее – неловко. В детстве с Ливио так не было, было… как надо. А с Вашем попросту не удавалось сконцентрироваться. Лейси отказалась покидать коробку, даже когда ей и щенкам выделили место в загоне с птенцами тома. Те сбились в кучу и дремали, на приблизившихся людей никак не отреагировали вовсе. А вот Лейси подняла мордочку и завиляла хвостом. Николас подумал, что она его узнала и так приветствовала. Но тут Ваш издал какой-то нечёткий приглушённый восторженный возглас, бухнулся на колени прямо перед коробкой и вытаращился на собаку с таким восторгом, что стало ясно: столь дружелюбной реакции Лейси удостоила вовсе не Николаса. Она не гавкнула, не рыкнула, не сделала ничего, просто смотрела на Ваша в ответ и виляла хвостом. – Как?! – выдохнул Ваш. – Как это возможно? Луида говорила, что имеющаяся в их базах ДНК не подходит для выращивания собак в среде планеты. Неужели у кого-то получилось? Невероятно! Николас не имел ни малейшего представления, о чём Ваш говорил, но подозревал, что упомянутая им Луида относилась к числу первых колонистов, сохранивших преданность своим высокоморальным убеждениям. Николас был знаком с людьми другого сорта, теми, что любили повторять, что для выживания сгодятся любые ухищрения. Они в своих опытах демонстрировали значительно меньший гуманизм. «Чем более ты беспощадный, тем ты более успешный», – учёные, с которыми ему приходилось иметь дело, рассуждали именно так. Единственное, в чём Николас сомневался, а могли ли чудовища, привыкшие создавать монстров, создать для разнообразия что-то хорошее? Случайно получилась собака, трогательный и дружелюбный зверь, очевидно, неудачный эксперимент. – Можно её погладить? – У меня-то зачем спрашиваешь? Дважды повторять не пришлось. Собака была счастлива, Ваш был ещё более счастлив. И это он ещё не признал в жмущихся к Лейси продолговатых комочках щенков. Николас присел рядом, протянул к Лейси руки, позволив их обнюхать и узнать, вытащил из-под неё чёрно-белого щенка, что со сна только вяло тявкнул, и протянул его Вашу. Тот следил за ним, совершенно утратив связь с реальностью, завороженный и изумлённый, сильнее, чем любой другой ребёнок из приюта. Его глаза, вмиг наполнившиеся слезами, казалось, увеличились в размерах. Николас сконфузился перед столь бурной реакцией. – Ну чего ты? Реветь-то зачем? – Но ведь это удивительно! – прошептал Ваш. Николас усмехнулся, улыбнулся даже, потому что подумал смешную мысль: «И это говоришь удивительный ты». Он ещё чуть-чуть приблизил щенка к Вашу, и тот со страхом, опасением и едва ли не благоговением коснулся мягкой шерсти, погладил одним пальцем. Щенок что-то невразумительное буркнул. А потом чихнул. И Николас рассмеялся.

* * *

Всё казалось таким простым сначала: от него только и требовалось, что выйти на цель, добиться её расположения и под каким-нибудь благовидным предлогом остаться рядом и сопровождать, куда надо. Ему тогда на Ваша плевать было. Он его как увидел впервые, подумал: «Вот дурачок». И решил, что проблем не возникнет. Их бы может и не возникло, по крайней мере, таких, с какими Николас не смог бы справиться – заунывные проповеди Ваша о «не убий» к ним не относились. Но вдруг с чего-то Легато приспичило вмешаться. И чем больше Николас об этом думал, тем меньше видел в том смысла для того, кому они подчинялись. Казалось, что заварушка с пароходом не была его идеей в принципе, а была больной инициативой Легато, вроде как самого ему преданного. Николас обдумывал ситуацию по всякому, а какое отношение к цепочке «Ливио – пароход – Хоупленд» имел Ваш, так и не придумал. По всему выходило, что всё это Легато сделал ради него, ради возможности истинной инициации – до сих пор не отказался от идеи обратить Николаса в свою веру. Подверг риску Ливио и приют, понадеявшись на то, что если заберёт у Николаса всё, то… что случится? Николас разделит его убеждения? Приверженность к страданию, как смыслу жизни, и верность единственному богу, что обещает это страдание преумножить? Николас не рассчитывал расшифровать, что на уме у психопата. Может, он должен был чувствовать себя польщённым? Разве то не был знак особого расположения: самый безумный из своры Ордена видел в нём потенциал для зла, в то время, как самый глупый дурак на планете рассмотрел в его глазах что-то хорошее. Безумец стремился уничтожить сотни и сотни людей ради смутного мимолётного каприза, а дурак умудрился всех спасти. И как после этого не уверовать? В первую их встречу Николас подумал, что нет ничего сложного в том, чтобы отвести ягнёнка на заклание. Ягнёнка, готового пожертвовать собой в любую секунду, даже самолично надеть на голову петлю и вложить конец верёвки в руки первому встречному. Не ценящий свою жизнь идиот не стоил того, чтобы о нём переживать. Но всё так быстро изменилось. Николас вёл его за собой, но уже не был уверен в том, что сможет легко передать его в руки тем, кто намеревался сделать с ним что-то ужасное. И кто тогда будет спасать мир? В какой безумный момент времени Николас вообще решил, что может доверить это Вашу? Должно быть, в тот самый, когда решил доверить ему свой мир. Единственное, что у него оставалось.

* * *

Ваш точно не собирался возвращаться в кровать. Говорил зевающему во весь рот Николасу, что тот может идти, что он никуда не денется. Но Николас просто не хотел его оставлять. И уходить куда-то без него он не хотел тоже. Они поднялись на колокольную башню. Сверху открывался вид на город. Освещённой была лишь центральная улица. Иные разрозненные редкие огоньки были раскиданы по долине. А ещё горела палуба парохода. Интересно, сколько времени он простоит здесь, прежде чем устранят все неполадки? Николас отвлёкся на подобные мысли, закурил, потому что последние полчаса только о том и мечтал. По крайней мере, когда переставал думать о Ваше. Тот уселся прямо на край разбитой стены, согнув одну ногу в колене и подтянув под себя, а другую свесив вниз. Беззаботно ею покачивая, он мычал что-то себе под нос, не прерываясь, умудрился произнести с восхищением: – Красота какая! И звёзды просто бесподобные! «Что там, опять черви?» – подумал Николас, задрав голову, чтобы посмотреть на небо прямо надо собой. Нет, червей не было, просто звёзды, множество их, мигающих и сверкающих. Может и они вели между собой какой-то разговор, может они танцевали или пели. Может они просто горели. Может быть, прямо сейчас разрушался чей-то мир. Николас выдохнул в небо струйку дыма. Он пристроился рядом с Вашем, лицом на запад, спиной к обрыву, ощущая его за собой, но не страшась. – Ты же знаешь, что будет дальше? – спросил он. – Я должен привести тебя к Найвзу. – Знаю, – ответил Ваш. – Не переживай об этом. Николас вдохнул и задержал воздух во рту, не позволяя себе сказать ничего. То, что ему хотелось сказать – «Я не позволю никому причинить тебе вред». Но он сам в недалёком прошлом винил Ваша за обещания, которые тот не мог сдержать. А Николас не мог позволить себе подобную роскошь. Ведь в отличие от Ваша, он был всего лишь человеком. – Всё хорошо, – сказал ему Ваш. – Я должен через это пройти. Всё же, он мой брат и я люблю его. Да, конечно. Что ещё он мог сказать? Николас кивнул, сглотнул ком в горле. Тот переместился ниже, лёг камнем внутри, стал давить на сердце и мешал вдохнуть. И ладно, и пусть, так ему и надо. Не должно быть легко. Низко-низко наклонив голову, Николас уткнулся в спину Ваша, прижался лбом к выемке между лопатками, представляя на их месте крылья. Он глубоко вдохнул в себя запах Ваша, что за последние сутки пропитался духом его дома. Это определило всё для него и сомнений не осталось. К чёрту их! Это его выбор, его крест, ему его и нести. Никогда ведь и не было иначе. Он просто позволил себе короткую передышку. Но незаконченное дело нужно было завершить. И, значит, пришла пора возвращаться.