Жилатье́

Январь прощался. Суетно рвался в город слякотный февраль, да всё не мог выпроводить младшего брата. Жизнь в доме чиновника приходила в старое русло. Сам Борис Васильевич с самого Нового Года в гости никого не звал, да никто и не напрашивался. С женою говорил он снова так редко, что позабыл, как звучит собственный голос. Ксения Андреевна, как прежде, занималась бюджетом и домашними делами, командовала слугами и служанками, в том числе и Настьей, не делая в отношении к той никаких изменений. Сашенька читал, рисовал, глядел в окошко, и, разве что, гулять в саду стал чаще, потому только, что новая шубка позволяла не замёрзнуть. Внешне всё выглядело точно так, как раньше. Однако настроения в доме витали тяжёлые, спутанные. Необъяснимо почему, но в хмурой душе чиновника вдруг проснулось странное чувство: хотелось ему приласкать то ли кошку, то ли щенка, то ли мишку плюшевого, усадить его к себе на колени, погладить по голове, пожалеть, приобнять. Точно так, как делала няня, что ухаживала за ребятёнком гостей, приходивших на Новый Год. Мальчик тот вовсе не умел быть без няни, плакал, как только та отходила от него на шаг, утыкался носом в бабью юбку и только тогда успокаивался. Сердце чиновника так и сжималось, когда девушке нужно было отойти. Малыш садился на пол, старался сам себя занять, но слёзы так и капали с его глаз, пока няня не вернётся. Одинокой и брошенной считала себя Ксения Андреевна с тех самых пор, как молодой любовник её ушёл не попрощавшись, и так более и не наведывался к ней. Каждый раз смотрелась она подолгу в зеркало и не могла найти, что её саму от себя так отворачивало, что ей в себе было так противно. Достала девушка из шкафа старое своё платье, что носила ещё до замужества и стала надевать его изо дня в день, как бы представляя, что снова она молода и свободна, что вольна делать, что вздумается, и что не весит на ней ни замужество, ни опороченная честь. Конфетки и яблоки Саша кушал осторожно и расчётливо, чередуя. В один день съест он пол конфеты, в другой яблочко, в третий ничего не ест. Шубку любил он положить рядом с матрасиком на пол, предварительно постелив простынку, чтоб вещь не запачкать, и обнять её, положить на неё голову и гладить по шерсти, представляя, что это мамины волосы. Мальчик гладил шерсть и изредка ронял слезинки, сам не понимая, отчего вдруг плачет. Целыми днями Саша ждал, что к нему снова неожиданно войдут, войдут и что-то расскажут, войдут и хитро улыбнутся, войдут и, может, поцелуют… Безответно ждать было больно и оскорбительно, особливо понимая, что и привязанность эта, как и ожидание встречи, безответная. От души хохоча на званных обедах Князь Владислав всё же вспоминал изредка о Сашеньке. Беседовал Князь с разными дамами, распускал туго-натуго зашнурованные корсеты, снимал шёлковые перчатки с дамских ручек, и всё это было, как и ранее, замечательно, но чиновничий сын, всё же, был красивее. У него и кожа белее, и губки краснее, и глазки умнее, и голосок поживее, и характером он поинтереснее будет. Однако ж глубокая обида, которую Саша нанёс Князю, не забывалась. Навещать мальчика снова Владислав не хотел. Хмурым утром приближенный слуга внёс в спальню Князя почту. — Ты погляди, Пантелей! – усмехался Владислав. — Все меня к себе требуют! Скучно что ли им без меня совсем? А это… это от Ксении. Давно она ко мне не писала. Быстро пробежавшись глазами по тексту письма, Владислав велел готовить карету. Пантелей выслушал приказания и ушёл. Ничего примечательного в том письме не было, но Князь, сам того не понимая, только и ждал повода наведаться чиновнику в дом, хоть и уговаривал себя, что там его ничего более не привлекает. Борис Васильевич встречал молодого Князя с тихой улыбкой, которой на лице почти заметно не было, Ксения Андреевна — с необъяснимой надеждой, радостью, но в то же время с лёгким отвращением. Сели обедать. О чём говорила Ксения Андреевна Князю не запомнилось, что отвечал он ей, тоже из головы вылетело, Борис Васильевич, вроде как, вовсе молчал. Владислав стал уже задумываться, зачем он вовсе сюда приехал, и, не находя ответа, решил уже уходить, как вошла Настя. Завидя Князя, девушка опустила глаза в пол, ушки её загорелись, и лёгкая улыбка украсила её простое личико. Владислав тоже не смог сдержать довольства. Взаимная радость эта так раздосадовала хозяйку дома, что та сбилась на полуслове, уставилась беспомощно себе в ладони, а позже обратилась глазами к мужу. Тот не понимал грусти её, но ответил ей молчаливо и трепетно, взгляд его отчего-то успокоил девушку, и та стала тихо допивать чай. Настя ушла. Князь снова начал скучать. Вдруг, двери, что обычно поскрипывали, беззвучно отворились, и вошёл, ступая ровно и тихо, Сашенька. Появление это произвело сильное впечатление на каждого, кто находился в комнате. Глаза Ксении Андреевны округлились в недоумении, она смотрела так, будто ранее думала, что мальчик вовсе не умеет ходить. Князь Владислав ожидал, что Саша станет ябедничать, доносить на него отцу, и уже принялся придумывать оправдания. Но хуже всего выглядел Борис Васильевич: старик побледнел, щёки его совсем впали, глядел он ниже пола, да так испуганно! Боялся он даже мельком взглянуть на сына, было ему стыдно, больно, тошно. Казалось ему, что мальчик на него до нетерпения зол, и если встретит его взглядом, то непременно отравит и сживёт со свету. Саша не оправдал ожиданий ни Князя, ни отца. Мальчик тихонько передал маленькую записочку Владиславу и ушёл. — Что это он Вам пишет? – Ксения попыталась выхватить бумагу из рук Князя, как только пасынок ушёл. — Это наше с ним личное дело, Ксения Андреевна. Продолжение обеда прошло совсем скомкано и сухо. Князь хотел и не хотел уходить. Мысли и чувства его метались между «Да» и «Нет». Оскорблённый и всё ещё обиженный на отказ, Владислав никак не мог решить, удостоить ли мальчишку своим визитом, но какое-то любопытство всё же взяло верх. Спросив разрешения зайти к Саше и получив поспешный положительный ответ, Владислав направился к мальчику в комнату. Снова без стука. Но в этот раз Сашенька не напугался. Мальчик сидел на кресле, задрав к груди коленки и будто всё время до этого смотрел в дверь, ждал. — Ты просил меня к себе. Что ж, я пришёл. Я жду, что теперь ты встретишь меня с детской любовью и послушанием. Не заставь меня пожалеть. Сашенька вскочил с кресла, уступая его гостю. Владислав сел, отмечая для себя, как нарядно на этот раз Саша одет: свободная рубаха молочного цвета в крупных бордовых пионах на нём была старательно выглажена, под воротник подвязана она была зелёной косынкой на подобии бабочки. Послушный волос мальчика был причёсан и уложен. Князь устроился удобно, а Саша спустился вдруг рядом с креслом и уселся на пол у ног Владислава, по правую сторону, так, что спина мальчика облокачивалась на переднюю часть подлокотника, обитую деревом, а русая макушка его почти касалась княжьих пальцев, что лежали на мягкой части подлокотника. Саша уложил голову ушком на чужое бедро. — Выслушайте меня, Князь, прошу, а далее… будь, что будет. — Говори. — «Нет! — я не требую вниманья на грустный бред души моей…» – тихо и медленно начал Саша. – Вы читаете Лермонтова? — Что ж, случается, – в недоумении отвечал Владислав. — «Как я хотел себя уверить, что не люблю…» – Саша продолжал. — Владислав Сергеевич, извините меня, я в Вас влюблён, беспомощной и болезненной любовью… Князь нахмурился от сосредоточения и молчал. — Всестороннее безразличие ко мне, наступившее после смерти Матушки, напугало меня, охладило меня ко всем. Никогда более не требовал я ни от кого внимания, жил спокойно и одинаково изо дня в день с чувством совершенной ненужности. Но Вы, Князь, о, Вы, Князь, что же Вы наделали со мной… Из чистого любопытства дали Вы мне каплю своей лживой любви, а я ответил Вам на неё своею правдивою. Теперь я пред Вами беспомощен, а пред собой виноват неизгладимо. Тело моё и воля слабостью моей теперь Вам подарены, так будьте ко мне благосклонны, прошу… Напрасно ждал Сашенька к себе нежного сочувствия. Из всех слов Князь Владислав отчётливее всех услышал лишь последние, которые, по его мнению, являлись прямым разрешением и даже приглашением. Князь запустил пальцы в русые волосы, что рассыпались у того по брючине, наклонился, согнувшись почти вдвое, задрал Сашино личико к себе и принялся целовать. — Неужто и в правду только похоть в Вас говорит? – зашептал мальчик в полном разочаровании. Князь не ответил и только принялся развязывать зелёную косынку на белой шее, грубо, отчего Сашенька даже закашлялся. — Больно, Ваше Благородие. Дайте лучше я сам. — Убери руки пока не велено! – Владислав не выполнил просьбу, только стал теперь пытаться развязать узел зубами. За хлипкой дверью что-то глухо ударило, а затем загремел ящиками комод. Князь резво подскочил с кресла, пересёк комнату и распахнул дверь. Никого не было. Но лёгкая тревога, что кто-то может зайти осталась. Щеколда отвалилась ещё тогда, когда в порыве гнева Владислав выбегал из комнаты и хлопал дверью. Но она почему-то, в отличии от остальных в доме, открывалась во внутрь, поэтому проблема легко решилась сменой места старого сундука. Теперь он стоял у двери и мешал ей открываться. Полная отвращения Ксения Андреевна спускалась по лестнице, стараясь аккуратнее наступать на подвёрнутую ножку. В большом комоде, на который она опёрлась, чтоб не упасть, в одном из ящиков хранился китайский чайничек. Теперь хозяйка переживала, как бы тот не разбился, но проверить сразу она не успела: за дверью гостиной, переданной для проживания пасынку, послышались шаги. Мысли о том, чтоб вернуться в гостиную, вышвырнуть оттуда Князя и отлупить мальчишку мелькали в голове Ксении, но надобность при этом хотя бы раз пересечься со своим любовником взглядом отталкивала. Хозяйка решила разобраться с этим позже, а сейчас пойти к слугам и выпустить злость руганью, но вдруг по щеке потекла неожиданная горячая слеза. — Да что ж такое? – зашептала Ксения тихо-тихо и неожиданно ласково к себе. — Я же злюсь. Отчего эти слёзы? Отчего они снова и зачем они мне?.. Сундук грохотал старыми углами, становясь к двери. Сашенька, поднявшись уже с пола, ждал своего палача. Владислав подошёл, и тот протянул ему свой платок. Саша развязал его сам, пока Князь совсем мальчишку не задушил. Принимал Князь платочек (в руках его, взрослых и жилистых, тот смотрелся совсем крохотным) недовольно, повертел меж пальцев, понюхал и запихнул в верхний карман жилета. Шея мальчишки была горячая и сладкая, под тонкой кожей пульсировала артерия, сильно и часто. Размашисто целуя, Князь покусывал бархатные покровы, отчего Сашенька зажимался сильнее, и всё обозначал, что пытается оттолкнуть. Расстёгивал чужую рубаху Владислав тоже сам, хотя Саша явно сделал бы это аккуратнее. Высокопочтенное княжеское лицо бесстыдно тёрлось о худую в зелёных венках грудь и выражало вид не то пьяный, не то обезумевший. Саша зажмурился и сжал кулачки. Князь понял, что вид его, — тот встал на колени, — мальчика слишком стыдит. Веснушки на плечах его побледнели, зато выступил румянец. Тот зажмурился ещё сильнее и втянул губы, когда Князь добрался до брюк. Одинокая пуговка не сама расстегнулась и те упали на пол, Саша теперь стоял лишь в нижнем белье. Дыша чаще и с пристонами, Владислав нарочно обжигал чужую плоть через ситец, ёрзая иногда тазом, чтоб собственные брюки не так врезались и жали. Ленточный бант чужих панталон Князь злонамеренно распускал долго и наблюдал, как Сашенька внимает каждому шороху ткани. Мальчик, кажется, молился одними губами и совсем не мог дышать. Он боялся, что этот звук прекратится, и как только это случилось, бельё упало, и Саша остался совсем голым. Он взвизгнул тихонько, но тут же пресёк себя и остался стоять смирно. Картина, представшая перед лицом Владислава, отзывалась в висках свистящими ударами: острые выпирающие кости таза, обтянутые фарфоровой кожей с ювелирными узорами вен, нежный, розовый, съёженный от страха член, тонкие бёдра, слегка покрытые светло-русыми тонкими и мягкими волосиками и явный просвет между ними. Пылая и горя, Владислав целовал пока не возбуждённый член, целовал причмокивая, мокро, с языком. Колени Сашины подкашивались. — Посмотри на меня, Саш, – в ответ только скомканный выдох, почти кашель. — Ну посмотри… Владислав встал и мягко поцеловал мальчика по зажмуренным векам. — Глазёнки-то у тебя какие чудесные. Подари мне взгляд, ну! Взгляд напуганный и злой обратился к Князю. Ясно стало, что Саша метался между тем, чтоб ударить Владислава или расплакаться прямо сейчас. Не решившись ни на то, ни на другое, он просто зажмурился вновь. А Владислав вновь спустился на колени. Он ухватился за чужие бёдра и придвинул Сашеньку пахом к себе ещё ближе. — Посмотри, как я унижаюсь пред тобой. Сам Князь, – осыпая поцелуями снова, — перед каким-то мальчишкой. Смотри же! – уже в приказном тоне. Саша лишь на секунду опустил голову и проронил взгляд на происходящее, но точно успел разглядеть всё. Князь, принимая вид абсолютно покорный, держался на коленях ровно и осанисто, целуя с огромным желанием и мёдом смотря вверх. Чувствуя губами и щеками, как тепло приливает к Сашиному органу, Князь стал целовать глубже, почти беря в рот. Владислав с удовольствием наблюдал, как бровки Сашины изгибаются от стыда и в мольбе. — Не трогайте меня там хотя бы губами, – ласково попросил Саша, гладя одной рукой Князя по волосам. Волосы у него были приятный, упругие, немного вились, но не путались. Расчёсывая их по утрам и вечерам, Владислав сам наслаждался ими. Вдруг Князь вскочил и стал целовать Сашеньку снова в губы, напористо, давя и заставляя пятиться назад. Его прежний вид покорный и нежный пропал, осталась похоть и лёгкое помешательство. Саша в миг будто озяб, но Владислав не придал этому значения. — Куда бы тебя пристроить?.. – спрашивал он риторически. Подаваясь куда-угодно, лишь бы подальше от навязчивых поцелуев, Саша запнулся ножкой об угол диванчика и распластался на нём, свесив коленки через подлокотник. — Это ты хорошо придумал, тут будет удобно. — Нет, Ваше Благородие, остановитесь, – залепетал мальчишка, собирая к груди ноги, дабы прикрыть непристойные места, когда Князь скинул свой жилет и принялся расстёгивать рубаху. Брюки Владислав снимать не стал, лишь вытащил из них ремень и небрежно бросил на паркет. Диван был небольшой. Оперевшись обеими локтями на спинку, Князь просто зажал Сашу меж мебелью и своей голой грудью и жалил, и жалил, и жалил… Сашенька сидел неподвижно, всё ещё прижимая руки и ноги к груди, и молча терпел, о чём-то думал. — Теперь помоги мне, – прохрипел Князь Владислав и схватил Сашу за запястье. С силой и бескомпромиссно он опустил его руку к своему поясу и ниже. — Расстегни. Одёрнуть ручку Саша не сумел, — слишком силён был хват у Князя, — поэтому только сжал кисть в кулак и сильнее пустился в дрожь. — Какой же вредный! Владислав сделал всё сам. Брюки, в отличии от Сашиных, сидели по фигуре и не упали, как только пуговица расстегнулась. Выправить наконец имущество было наслаждением, но Саша назло не смотрел, хотя и чётко понимал, что это произошло. — Открой глаза и гляди на меня. Смотри же! – ругался Князь мальчику прямо под ухо. Несказанно огромные с такого ракурса глаза распахнулись, и вместе с тем полились из них сухие слёзы. Саша не плакал, но слёзы лились. — Умница, – тихо и на выдохе. Удобное, согнутое и прижатое к телу положение чужих ног открывало Князю возможность беспрепятственно добраться до напряжённой нетронутой дырочки. Возможностью он незамедлительно воспользовался, попутно оглаживая второй рукой худое бедро, чуть отодвигая его. — Нет-нет-нет, Ваше благородие, Князюшка, остановитесь! Не трогайте меня! Прошу Вас, хватит! – Саша шептал тому на ухо слёзно, но не сопротивлялся. — Одумайтесь… Князь лизнул пальцы и полез внутрь. Саша закрыл себе рот и нос, чтобы не завизжать. Он кашлял в себя и ныл, но зажмуриться снова себе не позволил. — Владислав Сергеевич, – наконец собравшись с мыслями, — задержитесь, мне Вам нужно что-то вручить, – и пискнул от боли. Князь игнорировал и продолжал возиться, пытаясь теперь просунуть второй палец. — Да стойте же Вы! Но всё напрасно, Владислав не хотел и не слушал. Страстно и пылко, как только сумел, Саша поцеловал вдруг Князя в самые губы, что тот обомлел от удивления и довольства, и не разрывал поцелуя, пока мужчина не оторвался полностью от другого своего занятия. Владислав вытащил из мальчишки пальцы и хотел было начать трогать его в других местах, но кипящий холод со вкусом крови разлился по его устам. Саша укусил его, за нижнюю губу, сильно. Раздалась пощёчина. Сашенька завалился на бок, держась за горящую щёку ледяной ладошкой. — Как ты смеешь меня?!.. Не дав Князю договорить, он сполз с дивана и метнулся к двери. Владислав обмер. Если мальчишка сбежит, он непременно расскажет отцу, и тот, если не застрелит гостя на месте, то обеспечит ему каторгу. Князь стремглав ринулся вдогонку. Сашенька уже упал у сундука, который преграждал выход. Со всей силы схватив того за руку, Владислав даже приподнял Сашу с колен и хотел снова закричать, но тот не стал сопротивляться и только протянул второй, свободной рукой Князю небольшую металлическую шайбу, стыдливо смотря в пол. Волнение отпустило. — Сам додумался али кто подсказал? – уже по-доброму. Мальчик только сильнее раскраснелся. Князь отпустил его руку, поцеловал пережатую кожу и помог встать. Вернувшись на диван, Саша встал на него на колени, облокотившись на спинку, как велели. Владислав такому виду дивился и радовался несказанно. И плечи, и попа, и даже немного лопатки у Сашеньки были в веснушках и от стыда розовые, нет, красные. С вазелином дело пошло быстрее и приятнее. Достаточно, по его мнению, растянув, Владислав вошёл. Старался медленно, но Саша всё равно дрожал и плакал, просил перестать. Когда толчки усилились, стали глубже, равномернее, мальчик старался не двигаться, чтоб ненароком не сделать себе больнее, что Владиславу даже нравилось — так было проще. Сашенька постоянно твердил: «Нет, нет, нет, хватит, нет, стойте…», но князь не удостаивал это вниманием, желая только, чтоб тот умолк. Когда Владислав заканчивал, движения его стали резче, отчего и завывания Саши стали громче. Одевался князь быстро, уже спокойно. Александр лежал на диване и всхлипывал. — О том, что было — молчи. Понял? Потухшие глаза моргнули — это, верно, означало «Да». князь Владислав стал отодвигать от двери сундук. — Вы, в-в-вы не останетесь?.. — Нет, мне… нужно идти. Я итак тут с тобой задержался. До свидания. Взглянув в последний раз Александру в глаза, князю показались они теперь совершенно обычными и скучными, он не нашёл в них больше жизни и того детского доверия. Какое-то недоумение, разочарование было в них, будто Александр получил совсем не то, чего желал, как капризный ребёнок, открывая новогодний подарок. Глаза его теперь были мутные и использованные, уставшие, мёртвые. Лишь бы тот и вправду молчал, как пообещал. Ох, если тот проговорится, если хоть намекнёт отцу про это… От каторги, может быть, ещё можно откупиться, использовать связи, но репутация точно будет испорчена навсегда! Как поступит отец, если узнает про всё это? Верно отречётся от своего сына и не станет больше волноваться о его будущем. Тогда, стало быть, и военврачом Владиславу не бывать. Промозглый вечер зарыдал, встречая изувер-ночь. Уже изготовлена подушка для горьких слёз, но те лишь слегка смочили её и иссякли. Александр лежал и шептал слова, пытаясь подобрать то, что описало бы его чувства сейчас, да ни одно не подходило. Только ноги были однозначно потные и ледяные. В дверь постучали два раза, легко, но уверенно. Вошла Ксения Андреевна. В руках её была лампа, она освещала её серое и уставшее лицо, выражавшее спокойствие, граничащее с опустошённостью. Это выражение не делало её менее красивой, но Александра оно сильно пугало. Он встал с матраца, кивнул мачехе уважительно в знак приветствия. Она подошла ближе, что стала заметна разница в их росте, не слишком большая, но заметная. — Как ты вырос… – она замялась, уставилась в пол и шмыгнула носом. Почти не поднимая глаз, она медленно размахнулась и огрела щёку Александра живой пощёчиной. Тот не пытался увернуться. Ксения била не так, как князь: показательно, даже театрально, но от всей души, замахивалась долго и даже не ждала, что пасынок посмеет увильнуть, сам удар был мягкий, почти гладящий, женский. Больно не было, обидно тоже. Но это был удар, который опрокинул бочку. Александр осел на пол и заплакал беззвучно, даже не дёргаясь в плечах. Ксения тоже заплакала. Меньше всего Александр ожидал тепла от мачехи, но та вдруг спустилась к нему на пол, не жалея платья, и крепко обняла мальчика, прижимая его повисшую голову к сердцу. — Прости, – всё шмыгая носом, — я пойду. И она ушла, оставив Александра одного с ночными кошмарами.