Жилатье́

Владислав Сергеевич Ядозуб — единственный сын влиятельного и богатого Князя Ядозуба-старшего. Брат-близнец его родился уже мёртвым, отчего сам Владислав с младенчества окружён был двойной любовью и заботой. Тем же самым обстоятельством было привито ребёнку чувство исключительности. Мать его всегда слыла доброй и безотказной женщиной, отец не скупился на нянек, и всё это вело к тому, что вырос Владислав конечным ловеласом и сердцеедом, не умевшим ни минуты прожить без ласки. Будучи подростком, учился он с переменным успехом — ни колы, ни пятёрки не были для него редкостью. Хамство по отношению к педагогам и халатное отношение к неточным наукам были спонсорами дурных оценок и постоянных выговоров; прекрасная память, допытливость, упорство и изобретательность, однако же, нередко возносили Владислава в лучшие ученики класса, хоть и ненадолго. Были времена, когда отцу мальчика приходилось долго и настойчиво беседовать с директором учебного заведения, чтоб того не исключили, а вечером приходить и жестоко пороть сына. Всё это умело образумить Владислава, но лишь на время. По-настоящему за голову взялся Владислав Сергеевич только в академии. Медицина серьёзно заняла молодого человека, он стал теперь интересоваться и ею. Ею и женщинами, но женщинами в первую очередь, как и всегда. Заинтересовать, прельстить, одурманить и взять — для молодого князя это всегда было простой и точной схемой, работающей безотказно. Работать по ней было не сложно, ведь, как сказано ранее, рос он в окружении женщин, и до каждой мелочи знал их. Дабы влюбить в себя даму, Владиславу не приходилось надевать масок, потому что природная смелость и нахальство отчего-то всегда нравилась девушкам, особенно молодым и неопытным, и этого было достаточно, ведь леди в возрасте князя не интересовали. Нередко приходилось врать, не исполнять обещаний, откровенно льстить или, наоборот, грубить, однако и это было в природе Владислава и никогда не смущало его, не тревожило. Ему всегда было хорошо, когда он добивался цели и удовлетворял своё животное желание. Страсть к сексу он сам себе объяснял происхождением человека от зверя, поэтому считал это желание инстинктом и не перед чем не останавливался, чтоб воплотить его. Так, он был уверен, меньше портится здоровье. Ему всегда было хорошо, когда он добивался своей цели, но он считал результат весьма посредственным и не придавал ему особого значения, посему ничего ритуального в поведении князя по отношению к нему не было. Князь Владислав никогда не оставлял трофеи. Но этот платок… Ему всегда было хорошо, когда он добивался своей цели, но этот платок… Заросился по утрам ещё прохладный май. Редко-редко зацвело свежими одинокими вспышками, запахло, зашептало лепестками, и не только за окном. Уже, кажется, второй месяц этот неяркий зелёный платочек хранился в кармашке княжьего жилета и выглядывал из него робко-робко и аккуратно, красиво. Владислав его не доставал, не обращал на него внимания, не трогал его, забыл про него, но носил под сердцем. — Ваше Благородие, что ж Вы таскаете снова этот жилет не снимая? Он износился уже весь, запачкался! Ну-ка сымайте, я выстираю. Старой прачке Тасе князь перечить не умел — она всегда его переспоривала. Женщина служила ещё его отцу и была закалена его жёстким характером. Владислав снял жилет и отдал служанке. Та принялась укладывать вещь в корыто. — А это?.. Ваше Благородие, что за красота? Али дама какая подарила? Вы такое не покупали, точно знаю, — достав платочек из кармашка и указывая теперь на него. — Дай сюда. Владислав выхватил платочек и велел Тасе убираться из комнаты. Можно ли ощущать чужую невинность в своей руке? Князь Владислав ощущал. Ткань струилась и лилась, как Сашенькины слёзы в тот день, подавалась и дрожала, как его тело. Владислав поднёс платок ближе к лицу. Ноты дурманящего запаха ещё только коснулись кончик носа, но уже заполонили все пазухи и осели там. Не ясно, на что более походило возникшее ощущение: вот-вот то ли случится чих, то ли оргазм. Князь упал лицом в ладони и стал истерично нюхать платок на них. Стараясь уловить каждый сюжет, вырисованный этим запахом, он пугался и не понимал сам себя. Не бредит ли он? Недорогая кондитерская. Пекут славно и с душой, так, что вкус запоминается на всю жизнь, и хочется вернуться снова за этим ароматным печеньем. Щекотно и мокро тает на губах сахарная пудра, кусаешь печенье, а оно влажное, само по себе почти не сладкое, но очень молочное. Слишком мягкое и пышное, оно разламывается прямо в руках, поэтому лучше съедать его сразу целиком. Стоишь в очереди, а в фантазии снова кусаешь этот упругий бисквит, и уже почти дрожишь от нетерпения, когда продавщица упаковывает покупку в бумажный пакет. Домой ни одно печенье не принесено, карета вся в крошках, но какая прелестная, какая тёплая и сладостная была поездка! Вот, что это был за запах… Нет, ещё был дуб. Старый и плесневелый, сырой, весь в корягах, но он молчал и терпел. О жизни, которую успел увидеть, он молчал. Боль, которую пережил за все века, он унесёт в землю, когда корни его вовсе сгниют. Этот дуб уже не станут рубить: древесина его разбрюзла. Но он всё стоит. Стоит и молчит. Мудрый. А рядом, почти у подножья великана, росли ландыши. Совсем мало, один или два кустика, но такие молодые и здоровые, что только их замечали проходящие, только ими любовались. Ландышей было мало, но пахли они так ярко и так нежно, что до нетерпенья хотелось их сорвать. Одёрнув наконец руку от лица, Владислав хотел было догнать Тасю и вручить ей платок, чтоб она выстирала его, а лучше выбросила, но осёкся. Платок был уже будто чистым, его точно только сняли с верёвок. Самый чистый, хрустящий от чистоты платок. Так он и пах. И белой, мраморной глиной. Сильные, но тонкие женские руки лепили из неё статуэтку с силуэтом кошки. Пушистой и белой. Её влажный розовый нос — вот, как пах платок. Только Сашенька мог так пахнуть, только он. Его тощая шея — это её запах. Так пахли и его ключицы, но те чуть более прозрачно, и его лопатки, но те чуть более сладко, и его губы, но те хотелось съесть, и его волосы, но от тех можно было заработать обморок. Это был запах его кожи. Мягкий, как щёки младенца, и грубый, как горькая кожа офицерского ремня. Мутит, тошно, сладко и голова кружится. Похоже на токсическое отравление. Владислав поймал себя на этой мысли и одёрнул платок. Он ринулся к письменному столу и вытряс небрежно из белой кварцевой шкатулки огромную золотую лупу и отцовский перстень. На месте прежних драгоценностей теперь покоился зелёный платок. Шкатулку князь захлопнул и поставил на прежнее место — на правый угол стола, а лупу и перстень просто убрал в ящик. Из ящика в свою очередь выглянуло распечатанное письмо. — Ох, Аркаша Свистовских… Снова мне за тебя отдуваться! А ведь не до тебя сейчас, ещё как не до тебя. Ближе к обеду князь всё же надумал ехать. Долгое брождение по комнате взад-вперёд не приводило ни к чему полезному: все мысли всё равно стекались к шкатулке. Владислав садился в кресло и ногтем водил по крышке, не решаясь открыть. А ведь нужно было заготовить речь… Не одевшись вовсе, Владислав запрыгнул в карету и велел везти к чиновнику. Борис Васильевич слушал до последнего слова со всей внимательностью. —… И вот этот самый мой хороший друг, который к слову задолжал и мне немалую сумму, уже который год уклоняется от налогов. Вы его верно знаете, его фамилия господин Свистовских, — Владислав замолчал, как бы раздумывая, как спросить деликатнее. — Не могли бы вы, как бы это сказать, ненарочно затерять его личные счета на время, чтоб того не арестовали раньше времени? Он сейчас переживает смерть жены, — немного погодя, — царствие ей небесное, и просто не в состоянии в должной мере заботиться о деньгах. Траур его уже спадает и, даю слово, скоро господин Свистовских вернётся в состояние ответственного налогоплательщика, но до того времени ему накапает немало пеней. И вот я прошу вас выручить его, тем более что вам это ничего не стоит. Чиновник остался задумчив и хмур. Никогда ранее не смел идти он против закона. — Как же это я могу?.. — Я вижу ваше смятение, и знаю, что вы человек совести, и всю молодость, верно, провели отменно служа Империи, и возвращать вас в то лихое, глупое время, когда душа рвётся к отчаянным, рисковым поступкам, я не хочу, однако же… — этих слов было достаточно. — Будет, Владислав. Хорошо, я помогу Вам. Стало заметно, как старые, тусклые глаза чиновника расцвели остатком хитрости, которая так не шла к ним. Борис Васильевич воспрял грудью, будто собирался провернуть огромный обман, но тут вошла Ксения Андреевна, и он снова осел. Девушка внесла чай. — Здравствуйте, князь, — слишком ласково. — Здравствуйте, Ксения Андреевна. Отчего это вы сами на стол накрываете? Не приболела ли Настя? Красавица промолчала и тихо уселась рядом с мужем. — О чём вы говорили без меня? — обращалась она к любовнику, но ответ получила от мужа. — Дорогой Князь предлагает подсуетиться. — Скорее развлечься. — Без меня? — Это дело рисковое, только для мужчин, — отвечал князь, и от этих слов чиновник снова распрямился. — Ясно. Уходя, Ксения Андреевна умоляюще взглянула на Владислава, на что тот ответил ей, долго моргнув. — Засиделся я, однако. — Уже уходите? — Борис Васильевич задавал вопрос, но не надеялся им остановить гостя, посему говорил, как обычно, тихо и грустно. — Да, пожалуй. Оставлю вам время для раздумий, но надеюсь наш вопрос решён. — Не сомневайтесь. Ксения сидела на широком подоконнике. Плечи её были напряжены, брови отпущены, она молчала долго. Корпусом она в чувствах подалась вперёд, что чуть не соскочила на пол, но князь не стал её ловить, и даже не подошёл ближе. Тогда она заговорила. — Я чувствую, как вы охладели ко мне. Я не понимаю, отчего это. В чём я виновата пред вами? Может была груба слишком, так простите меня, умоляю! Или скучно вам со мной? Я стану читать ваши медицинские книги, станем их обсуждать, только скажите. Я люблю вас, князь! — она встала и обвила его шею. — Что же вы молчите? Владислав снял её руки с себя. — Голова закружилась, вон, мушки летают перед глазами, точно упаду сейчас. Это у меня от ваших разговоров давление поднялось. Хватит, молчите. — Я замолкну, только скажите, что любите меня, Владислав. Вы же последняя моя отдушина… Но тот молчал. Продолжал молчать и уже приготовился к слезам и истерикам. Ксения Андреевна на миг стала совсем серой, но тут же вернулась в краску, только глаза разбились и стали горькими. — Что ж, тогда и мне есть чем вас расстроить, — заговорила она уже твёрдо и холодно. князь только усмехнулся. — Я подавала чай сама оттого, что Настя беременна, — отрубила она. князь вскипел, но успел себя остановить. — И что же? — вы всё поняли, не валяйте дурака. Я не стану вас ругать, и я ничего не сказала мужу. Сейчас она у моих родителей, служить теперь будет там. Я теперь не могу её видеть. — Слышал, ваши родители теперь бедны и живут в деревне, — хриплым тихим басом. — Верно. Однако это теперь вас не касается. Если же вы переживаете за Настю, то это вас не касается вдвойне. Повисло сухое молчание. Ребёнок. Теперь у Владислава есть ребёнок. Нет, это вздор! Этот ребёнок не может быть его! Даже к лучшему, что Ксения отправила девку подальше. Хотелось скорее убраться из этого дома. — Я не закончила. По окончании учебного года Саша отправляется учиться в Томск. Вы его больше не увидите. Лицо князя сделалось слишком растерянным. — Не делайте снова вид, что не понимаете меня. Я не стану больше притворяться дурой, — Ксения немного помолчала. — вам не к кому больше здесь ходить. Прощайте. — Прощайте… С мутной головой, ничего не понимая и не видя, князь Владислав ринулся вон из чиновничьего дома. Вокруг всё было темно и пусто. Добравшись, не помня как, до имения он упал лицом на кровать и лежал до утра, не смыкая глаз. Потрясению его не было края. Ксения Андреевна больше не плакала. Девушка села снова на подоконник и стала читать. Не про любовь, как раньше, а про собаку, старую и верную, с опущенными веками и щеками, про то как та разучилась лаять уже с пол века назад и только тихо сопела по ночам на ухо своей хозяйке. Красавица дочитала рассказ, спустилась в гостиную и крепко, тепло обняла мужа. Он ответил ей с ещё большей нежностью.