Жилатье́

И вроде всё хорошо получается: Ксения — не дура, всё сама разрешила, беспокоиться не о чем. Зря были все переживания той ночью, когда князь обо всём только узнал. Настя никому в деревне не вякнет, что ребёнок её от князя, а даже если вякнет, то до города слух не дойдёт, а Александр в Томске всеми забудется и, дай Бог, и сам обо всём забудет. Жить он там станет и на каникулах, посему отцу точно ничего не скажет, разве что в письме, но это тоже вряд ли: хотел бы — рассказал бы уже. С Ксенией всё кончено, этому давно пора было случиться. И вроде всё хорошо получается, но этот платок… Суббота. Всего пара таких же суббот оставалось до отъезда Александра в Томск, и с каждым днём смотреть на шкатулку становилось всё невыносимее, и с каждым днём смотрел на неё Владислав чаще. Кипяток проливался по затылку, когда приоткрывалась белая её крышечка и из-под неё выглядывал зелёный шёлк. князь стал замечать у себя тахикардию. Иногда по ночам случались приступы паники, при которых сердце начинало биться вдруг резко и бешено. Постепенно понималось, что все эти явления в теле происходят из-за противоречия природе. Владислав признал наконец, что это чувство есть та самая особенная привязанность, что бывает, например, у лебедей или врановых, заставляющая оставаться с отдельной особью до конца дней, однако никак не мог признать это любовью. Эта привязанность казалась ему странной, ведь возникла она не между птицами одного вида, а у ворона к лебедю. Случается, птицы погибают, если их разлучают. Так что же станется с Владиславом, когда его разлучат с Александром? Утром князь, проснувшись от очередного приступа учащённого биения сердца, не в состоянии сидеть без дела, ибо мысли клевали его, сел за рабочий стол. Не обнаружив на своём теле ранок или ссадин, доступных глазу, Владислав достал из ящика маленький скальпель и золотую лупу. Изучать собственные увечья — было излюбленным занятием князя, которое часто спасло от скуки или тревог, и хорошо, если повреждения уже были на покровах, ведь те чаще всего были незначительны и случайны, но если таковых не обнаруживалось, молодой врач наносил себе увечья самостоятельно, жестоко и беспощадно. Вот и теперь, не отыскав ничего подходящего, Владислав закатал рукав и сделал надрез выше запястья, потом ещё и ещё, вырезав в конце концов полоску кожи размером с дамский ноготок. Полоска отправилась на стёклышко с каплей жидкоразведённого в воде рицина. Кожа обескровела и стала полупрозрачной. князь не успел приняться изучать биоматериал. Полоска была полупрозрачной. Как вся кожа Саши. Он сидел и тряс ногой, пока Пантелей бинтовал княжескую руку. Старый слуга не мог отпустить хозяина в таком виде, поэтому почти за шкирку поймал того, прежде чем тот вылетел из дому. Без памяти и чести, Владислав влетел в забытый чиновничий дом, вбежал вверх по лестнице, ворвался нагло в его спальню, благо тот не был занят, и упал к тому в ноги. — Как родной сын мне ваш Саша стал! Прошу вас, умоляю, отпустите его ко мне! – князь задыхался. — Вы всё равно ничего ему больше не дадите, он в вашей семье счастлив не будет! Вы его бросили, заперли в одиночестве, так отдайте его мне, я о нём позабочусь! – лепетал Владислав сам себе не веря. — Оставьте его в городе, не отсылайте в Томск, отошлите ко мне. Я академию вот-вот закончу, да и сами знаете — уже не посещаю её почти, до выпуска меньше месяца, я всё время своё Саше посвящу, клянусь вам! Я его будущее устрою, как он сам пожелает, только скажет мне, я всё сделаю, у меня же имя, отца моего всё уважают! Что он там станет делать в Томске один? Вы же даже не знаете, кем его там Ксения Андреевна устроила, вы ведь не знаете! Вы же его бросили, а ведь ему взрослый нужен! Он ведь сам по себе такой… – на тот момент Владислав уже почти плакал, но Борис Васильевич оборвал гостя. — Полно. Я Вас услышал. Мне нужно спросить совета у жены, – тихо, сипло и убито. — Нет! – схватил его Владислав за плечи. — Нет! Ответьте мне сейчас же, иначе я умру от нетерпения прямо здесь. — Не нужно. Вы — врач, и прекрасно знаете, что от нетерпения не умирают, – от того, как медленно говорил чиновник, бежали мурашки. — Известите Сашеньку вместо меня, жене скажу сам. — В-вы позволяете мне?.. — Да. Иди. Оставь меня, – уже на «Ты», считая, что теперь имеет на это моральное право. Подлетая к двери, князь остановился, снова слыша за своей спиной голос. — Ты, Владислав, люби его, как я не смог любить, и не оставь, как я оставил, – было плохо видно, плачут ли старые глаза, но чиновник точно характерно жмурился, будто пытаясь сморгнуть слёзы. — Он у меня славный малый, точно знаю, славный, умный, скромный, – продолжал Борис Васильевич, дрожа. И тут он попытался вспомнить, когда последний раз говорил с сыном. — Ты его не обижай, прошу, только не обижай дитятю, он и так всего натерпелся. князь Владислав кивнул в знак обещания, а голову его пронзило осознание, что он его уже не выполнил. Что же князь натворил?.. Несчастный ребёнок!.. Ворваться в комнату Александра снова Владислав не посмел. Он постучал так тихо, что был уверен, что стук не услышат, однако за дверью послышался знакомый мягкий, но уже безучастный голос. — Входите, – Александр явно ожидал, что войдёт прислуга. — Здравствуйте, Саша. князь остановился в дверях, не решаясь пройти. Александр обернулся резко, напугался, но быстро остыл. — Я вам больше не позволю ничего с собой сделать. Уходите. — Нет-нет, не подумайте, я не за тем, чтоб… — Я стану кричать, не сомневайтесь. Я начну прямо сейчас, если вы не покинете комнату, – говорил он непривычно твёрдо и решительно. — И не зовите меня на «Вы». После того, что вы со мной сделали… Это отвратительно, как вы делаете теперь вид, что ничего не было. Угроза была серьёзная. Если Александр сейчас закричит — всё, абсолютно всё пропало. — Хорошо-хорошо! Не бойся, – князь вышел из комнаты, но не закрыл за собой дверь и остался стоять у порога, — я только поговорить. Александр, вроде, остался удовлетворён. — Саша. Сашенька. Я… бесконечно виноват, Саш. Я тебя обманул, соблазнил… — вы меня обесчестили. — Верно, верно, — мотал из стороны в сторону каменной головой Владислав, облизывая взглядом пол. — Ругайся на меня, прошу, злись! — Не стану. князь замолчал. — Твой отец сегодня тоже немногословен. Поначалу. — К чему вы это? — Я тебя заберу от него, хочешь? Ты же его ненавидишь? — вас я ненавижу не меньше. К тому же, вы опоздали: в конце месяца я уезжаю в Томск. — Что ты там станешь делать совсем один? — А что мне придётся делать рядом с вами? — Да я тебе дам, всё что пожелаешь! Что захочешь, то и будешь делать. — А взамен? — Ничего. — Для чего же я вам тогда так нужен? — Мне хочется… заботиться о тебе, наверное. Просто чтоб ты был рядом, – эти слова были намного большим откровением, чем фальшивое признание в любви в стихах, но Александр его не принял. — вы уже «позаботились». Никакие уговоры, обещания денег, внимания, гарантии счастливого будущего не работали. Владислав старался нарисовать Александру всё самое чудесное, что его ждёт у князя на попечении, но тот ни в какую не соглашался. Внутри уже закипало, пот капал по спине, но грубить мальчику сейчас было просто запрещено. Теперь нужно было строить только доверительные и добрые отношения. Однако, не выходило: Александр всё упрямился. —…И коли вам так сердечно хочется кого-то по-отцовски приласкать, так велите привезть Настю из того захолустья, куда её Ксения Андреевна упекла! Там ваш ребёнок, о нём и заботьтесь, а меня оставьте в покое! Я уже вырос, вы сами мне это доказали. Такие грубые и колкие слова от Александра слышать было непривычно, неприятно. Тот живой и ласковый мальчишка, которым повстречался он с князем, так бы не сказал. Владислав умолк, задумался. — У тебя в любом случае нет выбора, – зашелестел разочарованно князь. — С твоим отцом я уже договорился. Ты едешь со мной и, хочешь-не хочешь, до совершеннолетия будешь жить в моём доме. Александр опрокинулся на кресло и ударился в немое отчаяние. Дверь за князем захлопнулась. С растрёпанными волосами в ночной сорочке Ксения Андреевна сидела в своей спальне на стуле. Сидела она криво, почти сползая. В пол-оборота к ней у окна стоял Борис Васильевич. Он был ещё более хмур, чем жена. — Коли я — родной отец — не смог дитю внимания дать, так пусть хоть чужой человек даст. Владислав — хороший человек, с ним Сашеньке будет лучше. Ксения воображала, как Александру у князя будет «лучше», и иногда кривилась от ужаса и отвращения. Отвращало её и от князя, и от самой себя, ведь и её вина в этом была не последняя. Жена была категорически против отъезда Александра к князю в имение, Борис Васильевич думал, что это всё из-за той же тихой ненависти девушки к мальчику, которая заставила всех в доме отвернуться от ребёнка, поэтому не воспринял негодований всерьёз. Он ушёл спать, и Ксения тоже легла, так и не рассказав правды.