Жилатье́

С замиранием сердца Владислав наблюдал, как отчаянно цепляются глаза Александра за ворота дома, смотря сквозь них. Если мальчишка сорвётся и побежит снова в дом, ловить его и заталкивать в карету силой? Или отпустить и чёрт с ним? Но Александр всё стоял перед домом и ждал его. Лошади — белая, с голубыми глазами, другая в рыжих яблоках и третья совсем чёрная, но с золотым хвостом, — шли рысцой смирно, то цокая подковами по мощёным улицам, то меся грязь по бездорожью. Владислав и Александр сидели в карете напротив друг друга, но князь, по привычке расселся широко по центру, а мальчик прижался ближе к окну и всё смотрел в него, казалось, внимательно, но, если присмотреться, совсем безучастно. — Тут недалеко, за час управимся. В ответ Александр рассеянно кивнул. Мысли его были, ясное дело, о другом. Этим серым утром на порог чиновничьего дома прощаться вышла только Ксения Андреевна. Она махнула разок платком в след карете и поспешила удалиться. Напрасно надеялся Саша упасть отцу в ноги и просить не отпускать его никуда, напрасно переживал Владислав. — Ты ждал отца, верно? Александр не хотел говорить. — Ты сможешь его увидеть, если захочешь. Я не стану держать тебя и по первой твоей просьбе отвезу с ним свидеться. — Не нужно. Имение князево было обширно и богато. И дом чиновника был недурён, но в сравнение с чудесным имением не шёл. Владислав хотел было начать распинаться о древнейшей и благороднейшей истории своего рода, но, заметив равнодушный взгляд Александра, стушевался и поспешил провести того в дом. В прихожей встречали слуги, необыкновенно много, видимо по велению Пантелея — управляющего, но, только вошедши, князь Владислав прогнал их суетно. Сам он снял с себя уличные одежды и обувь, а Александр стоял в дверях, повесив голову. Ему, видно, было непривычно и неловко в гостях. Владислав усадил его на широкий гобеленовый табурет у стены и припал к ногам. Дамы всегда одинаково кокетливо подавали ножку, чтоб кавалер помог снять ботиночек, одинаково пресно розовели, как бы в знак смущения, иногда хитро и пошло касались ступнёй чужого живота или лица, но всё так же одинаково. Александр сидел смирно. Его почти не заботило, что князь разувает его как одну из тысячи девиц, но всё же толика чувств была в его глазах. Эти чувства — страх и омерзение. Владислав, однако, не хотел замечать этого. Он разувал своё сокровище, и дурманящие мысли метались у него в голове. Юный, прелестный Александр станет теперь главным украшением этого дома. Что-то в формулировке смутило князя, но перефразировать мысль он не успел. Сердце животрепещуще заколотилось и кислород хлынул в кровь, отчего кругом пошла голова. Он отпустил из рук ботик и прильнул к тонким губкам цвета томлёной клубники. Его, теперь только и полностью его сокровище, счастье. Ни старый сухой чиновник, ни завистливая Ксения, никто теперь не имеет права на мальчишку. Только князь Владислав. Александр не сдвинулся с места, не стал сопротивляться. От него только запахло мхом и леденящей сыростью. Он зажмурился, нахмурил брови. Александр выдохнул в поцелуй холодом, воздух из его лёгких дрожал. Князь словно отрезвел, он отшатнулся, и глаза его округлились. — Прости, прости, родной. Обещал же, что не трону, значит не трону. Верь мне, милый. Извини. Достав из кармашка белый платочек, Владислав вытер чужие губы, зная привычку Александра оттирать нежеланные прикосновения. — Напугал тебя снова, да? Ответа не последовало, но князь и так знал, что напугал. Владислав сам показал Александру всё имение и его комнату, познакомил со слугами, велел им обращаться с мальчиком добро и ласково. Саша смотрел на всё внимательно и обречённо. Как только знакомство было закончено, Александр затаился в отведённой комнате и почти не выходил: только за книгами или в псарню. Джессика — коричневый пойнтер — живо приняла нового друга, была резва и приветлива, всегда радостно встречала Сашу. Ездовые лошади в имении тоже любили, когда к ним наведывался мальчишка, ведь тот всегда угощал их овощами со стола. Напрасно ждал князь, что Александр обратит и к нему свою нежную любовь: её от мальчишки получали только звери. Им он позволял себя нюхать, облизывать свои ладошки и конопатые щёки, тереться об свои ноги или плечи, а Владислава не подпускал даже притронуться к себе. Всё устоялось к концу лета. Холодное поведение Александра почти перестало тревожить Владислава, он смирился с этим и теперь занимался поиском домашних учителей для него. Кроме того, с осени князь поступит на настоящую службу — это тоже отнимало немало сил и времени. До осени виделись они очень редко. Только иногда, если утро окажется очень ясным и добрым, князь осмелится тихо постучаться в запертую изнутри дверь. — Саша, выходи со мной завтракать, пожалуйста. И тот никогда не отказывал. Он спокойно выходил, молча завтракал с опекуном, благодарил, и снова уходил к себе. С осени, как было предопределено, Владислав стал работать, а Александр учиться. Учился он со старанием, вкладывая в учёбу все усилия. Учителя отмечали его успехи, но князю хотелось иногда зайти к Саше и проверить у того знания самостоятельно. По учёбе отвечал Александр исправно, без упрямства, ведь понимал, что князь её оплачивает и имеет полное право знать, на что уходят его деньги. На вопросы, не касающиеся учёбы, однако, Александр предпочитал не отвечать или отвечать совсем сухо. Тогда Владислав запинался и, безуспешно скрывая обиду, оставлял мальчика в покое. Вскоре, всё же, Саша стал нежнее и спокойнее. Он стал разговаривать с князем, если тот попросит, стал выполнять разные его просьбы, будь то сходить с ним в сад или прочесть вслух рассказ, но сам инициативу никогда не проявлял. Одну только просьбу Александр выполнить наотрез отказывался: называть князя на «Ты». Сколько бы ни умолял Владислав, Александр ему упорно выкал. Виделись они всё так же редко, а может даже ещё реже, чем было летом. А на руках князя Владислава становилось всё больше порезов. Преданный Пантелей до слёз переживал, видя, как хозяин себя изводит, и, возможно, только он один во всём доме понимал, отчего в сердце князя тоска. *** Всю почту, кому бы та ни была адресована, прислуга складывала хозяину на стол. Сначала письма просматривал хозяин, потом те отправлялись получателю. С утра в субботу, как обычно, Владислав сел за письменный стол и принялся читать. Приглашения, оповещения налоговой, газеты и это письмо. Оно предназначалось Александру. Адресант — Борис Васильевич. Его распечатывать Владислав не стал и только велел отнести его напрямую Саше. — Только ему в руки, ясно? — Ясно, Ваше Благородие. Глубокое, тревожное любопытство гложило Владислава до самой ночи. Он не мог уснуть. Что должно было случиться, чтоб чиновник вдруг вспомнил про сына? Что в письме? Если он одумался и теперь заберёт мальчишку домой? Или… князь вскочил, собрал волосы, чтоб те не лезли в глаза и зашагал, нет, забегал по комнате. Должно быть, Саша писал отцу и всё рассказал. Теперь только тюрьма! Нет, что за глупость… С чего бы ему вспоминать об этом сейчас? князь проговаривал мысли почти что вслух. Полицейского конвоя за окнами не было — значит всё в порядке. И только Владислав снова распустил хвост и улёгся, как раздался напряжённый стук. Это был не Пантелей: он стучит сильно и глухо, это была не Тася: она цокает ноготком по двери и тут же входит, нет… — Входите, – осторожно привставая с постели. С мокрыми и красными от слёз, зарёванными глазами осторожно вошёл Саша и тут же, уже увереннее, зашагал к опекуну. Мальчик, как и князь, был в ночном белье, влажном, особенно по рукавам. Он икал и всхлипывал. Вскочив с кровати, роняя одеяло на пол и путаясь в нём, Владислав хотел побежать навстречу мальчику, но пока князь мешкался и суетился, Саша подошёл сам. И обнял. За шею. Крепко. Помолчав немного, он успел измочить князю ворот, и только потом заговорил. — вы извините меня, ради Бога. Мне не к кому больше идти, – через спазмы дыхания. — Ты погоди, я ничего не пойму! Сядем, и ты мне всё расскажешь. Владислав сел на свою кровать и поманил за собой Сашу. Тот сел тоже, неожиданно близко, и взял крепко опекуна за два пальца ладони. — Мне писал отец, – начал он, смотря только вниз. Владислав отчётливо почувствовал, как сердце его перестало биться. — Он сильно болен, – продолжая. — Завтра они с Ксенией уезжают в Германию на лечение. Это надолго и неизвестно, – слёзы покатились с новой силой, и Саша прикрыл рот свободной ладонью, чтоб не заскулить, — неизвестно, помогут ли ему там. Острые плечи его задёргались снова в истеричном рыдании. Саша отпустил княжью ладонь, но теперь головой упал тому на колени. Сам мальчик теперь сидел на кровати на коленях, согнувшись пополам. Такое откровенное поведение ввело Владислава в ступор: он не знал, что говорить мальчику, как его успокоить, но нельзя же было просто молчать. Со всею осторожностью он коснулся русых волос и мягко по ним провёл. Саша чуть поутих. Носом он уткнулся в княжье бедро и чуть дёрнул головой, смахивая волосы, оголяя, предлагая, подставляя шею. Аккуратная, мягкая розочка затылка, всё та же шея с выступающими позвонками… Князь огладил и их. Саша совсем перестал издавать звуки, и только дрожащие плечи и вздувающиеся судорожно рёбра выдавали его плачь. Он перевернулся вдруг на спину, так, что лежал теперь на чужих бёдрах, как на подушке, и медленно потянулся вверх ручкой, коснулся щеки князя пальцем, потом всей ладонью, стал гладить её большим пальцем, хотел притянуть к себе, но князь не дался. — Подожди, я принесу вина. Хочешь? — Да, – просто и однозначно, без кокетства. Красное вино и два бокала. Себе князь наливал мало, Саше — до краёв. Видно было, что алкоголь он пробует впервые, но делает это храбро и настойчиво: первый же полный бокал Саша выпил до дна. Повело быстро и довольно сильно. Саша снова стал реветь и нести всякую околесицу, князь ему отвечал невпопад, всё ещё пытаясь успокоить. — Я повелю Пантелею разбудить нас рано, и мы поедем к твоему отцу. Ты поговоришь с ним наконец, простишься… – Владислав держал мальчика за лицо, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но Саша уже не слушал. Путаясь в собственном теле, он старательно пихал опекуна в грудь, заталкивая его в глубь широкой кровати. Добившись того, что князь теперь сидел в самом центре постели, он залез тому на ноги и повис на чужих плечах в объятиях. Владислав дышал тяжело и тоже обнимал мальчика в ответ, но за талию. Саша стал дышать чуть ровнее, почти без всхлипов, но не спокойнее. Кончиками пальцев князь через сорочку очертил линию позвоночника на чужой спине. Коротко вздрогнув, Саша сжал сильнее ножками бока князя и теперь совсем отпустил себя. Пальцы его без спросу и разрешения нежно вплелись в тёмные волосы, прошлись от шеи к затылку, почесали за ушком и вернулись обратно, планируя повторить манёвр. Звуки нежных пьяных поцелуев прямо под ухом дразнили и будоражили достоинство князя Владислава. Было невозможно остановиться, но… — Чш-чш-чш, тихо… Тс, постой-постой, – мягко отстраняя Сашу от себя за плечо. — Нам завтра вставать рано, да и ты пьяный совсем. Выспись. Как бы отчаянно мальчик ни мотал головой, как бы крепко ни цеплялся за чужое бельё, Князь уложил его на своей кровати и поцеловал в лоб. Сам Владислав улёгся на диван у шкафа в другом конце комнаты. Очень тяжело было отвлечься от мысли, что Сашенька сам пришёл в эту, кажется, ненавистную ему комнату к, кажется, ненавистному ему Князю. Как же, должно быть, ему больно? Проснулся Владислав с рассветом, задолго до того, как пришёл бы Пантелей, но Сашенька проснулся ещё раньше. Напуганными, стыдливыми глазами он выглядывал из-под одеяла, которое натянуто было до самого носа. — Доброе утро. А что ты меня не разбудил? Пить ведь хочешь, наверное? — Доброе. Хочу. Но постеснялся Вас будить. — Сейчас подам, погоди. Из высокого комода у стола Владислав достал графин с водой, налил в Сашин фужер, как бы стесняясь наливать в свой стакан, и поднёс мальчику в постель. Сашенька протянул аккуратно ручку, всё ещё не вылезая из-под одеяла и старательно уводя взгляд от княжьего тела в одной прозрачной сорочке. — Ты чего там прячешь-то, Саш? Всё хорошо? — Я не одет. — И я не одет. И что ж мне теперь стесняться? Так и будем прятаться под одеялами? — Я не могу. Мне стыдно. — А вчера…– но осёкся. Вчерашнего ведь Саша, верно, ещё сильнее стыдится. Но было поздно. Мальчишка не принял воды и с головой залез в постель. — Извините меня. Мне было очень больно плакать в одиночестве, поэтому я пришёл. А потом… – снова разволновавшись до икоты, — потом я не знаю, что со мной сталось. Простите, Ваше Благородие. — Ты был пьян и по моей вине. Не извиняйся. — Я и до вина на это был настроен. Спасибо Вам, что остановили меня. Мне очень жаль… Владислав не стал ничего отвечать. Он погладил Сашеньку по голове через одеяло, принёс ему одежду из прачечной и вышел, чтоб тот спокойно оделся. В дом чиновника Владислав не ходил. Он довёз Сашу и отпустил. Стал ждать. Переживал, оторвал заусенец, стал облизывать кровь, перепачкал рукав. Мальчика не было больше часа, Владислав уже успел убедить себя, что больше его он не увидит, но дверь отворилась. За порог Сашеньку вывела Ксения. Она смерила бывшего любовника взглядом, слегка потрепала пасынка по плечу, попрощалась с ним и ушла. Саша снова был заплаканный. Он молча направился к карете, даже не посмотрев на опекуна. Это молчание убивало и убило бы насмерть, но ближе к усадьбе он вдруг чуть ожил и оторвался от окна. Глаза, те тёмные глаза, что потухли так давно по явной дурости одного омерзительного человека, снова, всего на миг, но сверкнули добротой и лаской. Сашенька взял Князя за окровавленный палец и посмотрел на опекуна заботливо-укоризненно. На самом деле не важно, что именно было в его взгляде, главное, что не то тухлое равнодушие. Князь перестал трепать ранку, и та уже подсохла и не кровила больше, когда молодые люди вернулись домой, но Сашенька изъявил чёткое желание обработать и забинтовать её, не веря, видимо, что Пантелей сделает это на совесть. Они сидели у окна, – так больше света, — и Сашенька хлопотливо лечил незначительное повреждение, так же бережно и внимательно, как лечила своего котёнка мама-кошка из его детской книжечки. — А те порезы на руках… Владислав догадался, что Сашенька видел их ночью, ведь спальная рубаха у Князя с коротким рукавом. — Я врач и только изучаю… – начиная отговариваться. — Не делай так больше. Ты огорчаешь меня этим. Вся эта серьёзность в тоне и долгожданное «Ты» до слёз умилили Князя. Владислав был готов схватить Сашеньку и кружить по комнате, целуя по щекам, но он не стал. Пока ещё было слишком рано.